Был десятый час вечера. Кучер Степан, дворник Михайло, кучеров внук Алешка, приехавший погостить к деду из деревни, и Никандр, семидесятилетний старик, приходивший каждый вечер во двор продавать селедки, сидели вокруг фонаря в большом каретном сарае и играли в короли. В открытую настежь дверь виден был весь двор, большой дом, где жили господа, видны были ворота, погреба, дворницкая. Всё было покрыто ночными потемками, и только четыре окна одного из флигелей, занятых жильцами, были ярко освещены. Тени колясок и саней с приподнятыми вверх оглоблями тянулись от стен к дверям, перекрещивались с тенями, падавшими от фонаря и игроков, дрожали… За тонкой перегородкой, отделявшей сарай от конюшни, были лошади. Пахло сеном, да от старого Никандра шел неприятный селедочный запах.
В короли вышел дворник; он принял позу, какая, по его мнению, подобает королю, и громко высморкался в красный клетчатый платок.
– Теперь, кому хочу, тому голову срублю, – сказал он.
Алешка, мальчик лет восьми, с белобрысой, давно не стриженной головой, у которого до короля не хватало только двух взяток, сердито и с завистью поглядел на дворника. Он надулся и нахмурился.
– Я, дед, под тебя буду ходить, – сказал он, задумываясь над картами. – Я знаю, у тебя дамка бубней.
– Ну, ну, дурачок, будет тебе думать! Ходи!
Алешка несмело пошел с бубнового валета. В это время со двора послышался звонок.
– А, чтоб тебя… – проворчал дворник, поднимаясь. – Иди, король, ворота отворять.
Когда он немного погодя вернулся, Алешка был уже принцем, селедочник – солдатом, а кучер – мужиком.
– Дело выходит дрянь, – сказал дворник, опять усаживаясь за карты. – Сейчас докторов выпустил. Не вытащили.
– Где им! Почитай, только мозги расковыряли, ежели пуля в голову попала, то уж какие там доктора…
– Без памяти лежит, – продолжал дворник. – Должно, помрет. Алешка, не подглядывай в карты, псенок, а то за ухи! Да, доктора со двора, а отец с матерью во двор… Только что приехали. Вою этого, плачу – не приведи бог! Сказывают, один сын… Горе!
Все, кроме Алешки, погруженного в игру, оглянулись на ярко освещенные окна флигеля.
– Завтра велено в участок, – сказал дворник. – Допрос будет… А я что знаю? Нешто я видел? Зовет меня нынче утром, подает письмо и говорит: «Опусти, говорит, в почтовый ящик». А у самого глаза заплаканы. Жены и детей дома не было, гулять пошли… Пока, значит, я ходил с письмом, он и выпалил из левольвера себе в висок. Прихожу, а уж его кухарка на весь двор голосит.
– Великий грех, – проговорил сиплым голосом селедочник и покрутил головой. – Великий грех!
– От большой науки, – сказал дворник, подбирая взятку. – Ум за разум зашел. Бывало, по ночам сидит и всё бумаги пишет… Ходи, мужик!.. А хороший был барин. Из себя белый, чернявый, высокий!.. Порядочный был жилец.
– Будто всему тут причина женский пол, – сказал кучер, хлопая козырной девяткой по бубновому королю. – Будто чужую жену полюбил, а своя опостылела. Бывает.
– Король бунтуется! – сказал дворник.
В это время со двора опять послышался звонок. Взбунтовавшийся король досадливо сплюнул и вышел. В окнах флигеля замелькали тени, похожие на танцующие пары. Раздались во дворе встревоженные голоса, торопливые шаги.
– Должно, опять доктора пришли, – сказал кучер. – Забегается наш Михайло…
Странный воющий голос прозвучал на мгновение в воздухе. Алешка испуганно поглядел на своего деда, кучера, потом на окна и сказал:
– Вчерась около ворот он меня по голове погладил. Ты, говорит, мальчик, из какого уезда? Дед, кто это выл сейчас?
Дед ничего не ответил и поправил огонь в фонаре.
– Пропал человек, – сказал он немного погодя и зевнул. – И он пропал, и детки его пропали. Теперь детям на всю жизнь срам.
Дворник вернулся и сел около фонаря.
– Помер! – сказал он. – Послали за старухами в богадельню.
– Царство небесное, вечный покой! – прошептал кучер и перекрестился.
Глядя на него, Алешка тоже перекрестился.
– Нельзя таких поминать, – сказал селедочник.
– Отчего?
– Грех.
– Это верно, – согласился дворник. – Теперь его душа прямо в ад, к нечистому…
– Грех, – повторил селедочник. – Таких ни хоронить, ни отпевать, а всё равно как падаль, без всякого внимания.
Старик надел картуз и встал.
