Я бросаю в кружку две таблетки регенерационного комплекса, в комнате нет воды, а фляга пустая. Рядом с кроватью стоит глиняный кувшин, заткнутый вложенным внутрь окованным рогом. Пиво. Кто-то позаботился о моем пробуждении. Эта добросердечная убежденность, что проснувшийся человек прежде всего должен глотнуть пивка, наводит на мысль о Людях Огня. Я растворяю таблетки в пиве, запах лимонов смешивается с тяжелой, козлиной вонью фруктового сока. У меня трясутся руки.
На теле нет серьезных ран, но я вижу пару шрамов, которые не узнаю. Многочисленные мелкие ранки, рубцы и затянувшиеся порезы, но заражение мне не грозит.
Где-то под похмельным ошеломлением, как заноза, сидит что-то вроде забытого кошмара.
Отпиваю глоток странного на вкус тоника и внезапно вижу, как одна из ран на руке, продолговатый
Из другой раны выглядывает червь. Выползает пульсирующими движениями из моего тела и падает на пол. Потом еще один, и еще.
Я кричу и истерически отряхиваюсь, насекомые выходят из моего тела одно за другим, падают на доски и расползаются по комнате.
Мой крик превращается в спазматический кашель, я падаю на колени, сгибаюсь в корчах, меня тошнит каскадом белых круглых фруктов размером с мячики для гольфа. А потом я вижу, что это глаза.
Человеческие глаза, которые обвиняюще на меня смотрят.
А я смотрю на свои ладони, покрытые липкой горячей кровью: они пахнут железистой вонью сырого мяса.
Лежащие на полу глаза подрагивают, а потом вдруг из них проклевываются черные тонкие ножки, делающие их похожими на пауков.
Я отпрыгиваю под стену и пытаюсь вспомнить, есть ли у меня в седельных сумках что-нибудь от шизофрении. Но я на Мидгарде, тут любое безумие может обрести тело — и всякое может оказаться реальным.
Я контролирую дыхание.
Игнорирую трясущиеся ноги, руки в потеках дымящейся крови, глаза, ползущие ко мне, постукивая ножками по доскам пола, вьющихся тут и там червяков, которые прогрызли себе дорогу изнутри моего тела.
Дышу. И перехватываю контроль над ситуацией. Силой. Противу фактов. Словно объезжая ошалевшего коня.
Дышу. Втягиваю воздух носом, выпускаю ртом. Давлю на висок, несколько раз ударяю себя по лицу.
—
Глаза ползут ко мне по полу, я слышу поскребывание черных тонких ножек. Шепот превращается в крик.
Скрежет прекращается.
Я открываю глаза.
Нет глазопауков, нет червей и пятен крови. На полу растут цветы. Упрощенные, синтетические, словно украшения, созданные кондитером из безе или пенки. Если бы морозные узоры на стекле были трехмерными, выглядели бы так же.
Цветы превращаются в пар, что поблескивает, словно микроскопическая бриллиантовая пыль, разлетающаяся в воздухе.
У меня на руках нет крови, на полу осталось лишь шипящее пятно регенерационного напитка с пивом.
Некоторое время я сижу на постели, потом нахожу в багаже нераспечатанную пачку «Half and Half» и набиваю трубку.
Жду, когда у меня перестанут трястись руки.
А потом вытаскиваю из вьюков свежую одежду.
Маленькие полукруглые деревянные дверки со скрипом уступают, выпуская меня на узкие ступени.
У подножия лестницы, на прикрытом шкурой сундуке, полулежит крупный мужчина с лысым черепом. Хотя я иду тихо, он просыпается и вскакивает на ноги.
Перечеркнутое татуировкой лицо, просиявшее вдруг широкой, волчьей ухмылкой, кажется почти красивым.
— Живой! — кричит радостно Грунф Колючее Сердце.
Одна огромная лапа сдавливает, будто клещи, мое предплечье, вторая приобнимает за загривок. Я отвечаю тем же жестом, мы соприкасаемся на миг лбами.
— Живой! — орет Грунф куда-то вглубь дома. — Живой! Ульф живой!
— Как долго я спал? — голос у меня такой, словно глотка отполирована наждаком.
Слышу шум и перекрикиванья.
— Сегодня третий день, — отвечает Грунф. — Мы дежурили попеременно! Боялись! Под дверьми был виден свет, потом он погас, слышалось ржанье лошадей и вой волков. Когда Атлейф заглянул внутрь, на него набросились нетопыри! Как он убегал! Уж и скальд начал напевать песенку о стирсмане, которого в собственном дворе пугают нетопыри! Под дверью лилась кровь, потом исчезла. Мы уже и за жрецом посылали. Но ты жив!
— Ягоды мне навредили, — говорю. — Где тут у вас баня?
— Как мы тебя принесли, — рассказывает кормчий, — и уверились, что дышишь, бабы едва не подрались за право тебя обмывать. Потом закрылись с тобой в бане втроем.
— При случае покажешь, какие именно, — говорю я. — Надо повторить, а то я ничего не помню.
Очаг в бане еще горячий, есть тут и несколько котлов кипятка.
Сперва я лью воду на камни и сижу в клубах горячего пара, хлеща по коже веником, затем погружаюсь в бочку с ледяной водой, добавляю немного теплой и принимаю нормальную ванну. Тянется оно с час, и вот я — впервые за много месяцев — чист.
После парной и купания чувствую себя лучше, хотя у меня все еще кружится голова, и я слаб как младенец.
