Мужчина сидел под плетеной крышей, растянутой между фургонами, и играл на синтаре. Я смотрел на его пальцы с металлическими накладками, которые умело бегали по широкому грифу инструмента. Мужчина пел сказание о Человеке с Первой Луны, а сидящие вокруг многочисленные детишки смотрели на него, как на солнце — и мастерили стрелы. Насаживали наконечники, клеили оперенье из различнейших перьев и крепили их оплеткой из крепкой нити. Готовые стрелы складывали в корзины: те торчали, как пучки странных, разноцветных растений.
Я слегка бессмысленно ходил здесь, меж занятыми делом людьми, и не мог понять, отчего чувствую себя настолько одиноким. Все они были тут вместе и ради какой-то цели. У всех было что делать. Казалось, все они знают друг друга.
Я же пришел из ниоткуда, а целью моей был дальнейший путь в неизвестность. Приказ моего отца, который я до сих пор не понимал.
Я тронул проходившую мимо девушку и спросил у нее, где находится госпиталь. Она взглянула на меня большими сиреневыми глазами, в которых таилось удивление. По обычаю кирененок на войне, была она одета в мужскую одежду, фиолетовые волосы сплетены сзади, но топорщившийся перед куртки не позволял сомневаться, с кем я имею дело.
— А ты кто такой? — фыркнула она, решительно кладя ладонь на рукоять кланового ножа. — Как можно не знать, где находится госпиталь? И что ты хочешь от преподобного Мрака? Думаешь, ему нечем заняться? Отчего бы тебе самому за что-нибудь не взяться?
— Хватит меня ругать, — рявкнул я. — Нет тебе дела до того, кто я такой и что ищу. Я лишь вежливо спросил о дороге. Я — Филар, сын Копейщика, тохимон клана Журавля. А кто ты, чтобы так меня облаивать?
— Я Вода, дочка Ткачихи, родом из клана Рыбы. И я не верю, что ты — тохимон. Ты же от горшка — полвершка. У тебя даже ножа нет. И вообще, почему у тебя нет волос?
— Ты наглая, языкастая и невоспитанная, — процедил я. — Худшая из девиц. Тебе кажется, что можешь любого просто так оскорбить. Нынче война. Мой отец погиб. Я — тохимон, но из моего клана, возможно, уцелели только я и еще один человек. Человек этот сейчас в лазарете. Я хочу с ним увидеться и узнать, не нужно ли ему чего. Мы прибыли только вчера, поэтому я не знаю, где лазарет находится.
— Я тебя проведу, — сказала она, прикусив губу. — Не уверена, но, может, здесь найдется еще несколько человек из клана Журавля.
— Где здесь можно получить какой-то еды? — спросил я, пока мы шли вдоль повозок.
— Ты даже этого не знаешь? — спросила она подозрительно. — Откуда ты вообще взялся?
— Ничего из твоих расспросов не выйдет. Те, кто должен обо мне знать, — Узел, сын Пташника, Фитиль, сын Кузнеца и Мрак — знают. И пусть тебе этого будет достаточно. Ты что, не умеешь отвечать на простые вопросы иначе как другими вопросами?
— Я просто не понимаю, почему тебе не сказали, где можно взять еду.
— Кто-то должен был мне ее принести, — ответил я. — Так было решено.
Она снова закусила губу.
— Это был ты? У меня не нашлось времени. В госпитале десятки раненых. Не знаю, отчего бы мне еще носить кому-то, кто в силах и сам дойти.
— Потому что тебе это поручили, — сказал я терпеливо. — В этом смысл армии. Именно потому от девушек на войне больше суеты, чем пользы.
— А что мне было делать? Я — кирененка, поэтому сражаюсь. Было немало женщин, покрывших себя славой на войне. Ты что, никогда не слышал о Бризе, дочке Вещуньи?
— Слышал, — ответил я устало. — Но нынче — не героический эпос, а война. Причем скверная. Не надейся здесь на славу — лишь на боль, смрад, страх и страдание.
— Я уже убила амитрая! — крикнула она. — А ты?
— Я убил нескольких. Причем тайно. Но лучше я от этого не сделался. Это лишь необходимость.
— Настоящий кирененец мужественен и преисполнен чести. Он с радостью отдает жизнь за свой клан, народ и Создателя. Убивает как волк и смеется победе, а не плачет и не рассказывает о
Я отмахнулся и промолчал. Мы прошли еще немного. Вода чувствовала, что я не воспринимаю ее всерьез, и потому обиделась, но по дороге вызверилась на нескольких попавшихся под руку, поучая их, как должны себя вести настоящие кирененцы. Четверых солдат пехоты, что попивали пальмовое вино из одной тыквы и играли в кости, вместо того, чтобы «поискать полезного занятия»; какую-то симпатичную женщину, сидящую на повозке, которая причесывалась и красилась, «словно собирается на свадьбу в то время как люди страдают и сражаются». В конце концов, проводница моя вызверилась на ребятенка, сидящего на дышле и тихонько плачущего, устремив глаза в никуда. Этот, как выяснилось, «был уже почти мужчиной и должен бы выказывать мужество воина».
И тут мое терпение закончилось.
Я присел возле мальчишки и осторожно коснулся его плеча.
— Могу я взглянуть на флейту, что у тебя за поясом? Ты же умеешь играть?
Он покачал головой.
— Это флейта моей сестры. Только это мне и осталось, а сама сестра сейчас лежит больная в лазарете. У нее желтая горячка. Говорят, она может умереть. А мне только восемь!
