Девушка ждет меня перед баней. Молодая, со смуглой кожей и темно-фиолетовыми волосами, связанными в конский хвост. У нее полные губы, выпуклый нос и влажные глаза серны под выразительными бровями.
– Грюнальди говорил, что ты сперва будешь спать, потом купаться, а потом есть. Сказал, что раньше мешать тебе нельзя. Даже Атлейф ждет. Ты, должно быть, кто-то важный. Они стол накрыли, как на Солнцеворот, и ждут. Уже два дня ждут.
– Грюнальди?! – прерываю я, хватая женщину за плечи. – Ты сказала Грюнальди? Он жив?!
– Конечно жив. Пришел сюда на зиму со своими, как и многие другие. Забрали детей, припасы, стада, коней и лодки. Не оставили Змеям ничего, а весной мы их побьем. Вытолкаем назад в их горы.
– Погоди… – я сажусь, ослабевший от облегчения, на какой-то сундук. – Значит… Грюнальди не убили… а те Змеи…
Она смотрит на меня заботливо, чуть склонив голову.
– Где конюшня?!
– Конюшня… – повторяет она. – Грюнальди говорил и то, что будет именно так. Что сперва захочешь поздороваться со своим конем. Вроде бы ты с ним говоришь… Странный ты. Жаль. Такой большой парняга, а, кажется, слабоват на голову. Еще один чудик. Что за времена…
Мои нервы не в лучшем состоянии, поскольку я то и дело умиляюсь. Сперва на конюшне, прижимая голову ко лбу жутковато ржущего Ядрана. Слушаю его глупости, которые гудят в резонаторе:
Конечно, я привязываюсь к животным. Привязываюсь и к людям. Но обычно меня непросто растрогать. Видимо, со мной не все в порядке.
При виде ожидающих меня за длинным столом Людей Огня я стискиваю зубы, и мне удается сохранить хладнокровие. Лишь пожимаю новые и новые бицепсы и загривки, мы прикасаемся друг к другу лбами, кто-то орет, разливая вино в подставленные рога; женщины хихикают и показывают на меня пальцами.
Я ломаюсь лишь на миг, когда ко мне подводят прихрамывающего семилетку в кожаной шапочке и с серьезным лицом. Это Тарфи. Сын Грюнальди, который не стал крабом. Тарфи сжимает мне предплечье и безрезультатно пытается дотянуться до загривка.
– Ты меня спас, – говорит. – Я этого не забуду, Нитй’сефни.
Звучит так, словно он уже командует четырьмя волчьими кораблями.
– Это честь, – отвечаю я. – Помни об этом до того времени, как станешь взрослым.
Все еще стискиваю зубы, и как-то все идет. Удается не расплакаться.
Самого Грюнальди пока нет, кто-то говорит мне, что утром он отправился на разведку с несколькими своими людьми.
Но согласно тому, что предвидел Последнее Слово, я умираю с голода и теперь имею намерение наесться. Длинный стол, тянущийся до самого изукрашенного стула, на котором сидит молодой Атлейф, – истинная витрина кулинарии.
Это самый богато накрытый стол, который мне приходилось здесь видеть. Вяленая рыба, печеная дичь и птица, почерневшие от копчения сыры, колбасы, квашеные овощи, желтые калачи, одного сыра – три сорта.
Я рву хлеб, разламываю напополам запеченную птицу, хрупаю луковицей.
А потом вдруг вспоминаю похожий стол и дружный крик испуганных людей. Это как вспышка. Как фотоснимок.
Вижу молодого воина Змеев с белым, как бумага, забрызганным кровью лицом, которого я отбрасываю на заставленный стол, между подносами и серебряными кувшинами, тело его скользит на спине, разбрасывая оловянную посуду, я вижу окровавленный клинок, падающий, словно бич, на перекошенные в крике лица женщин и мужчин, вижу кровь, брызгающую на стены.
Это миг, но я застываю со ртом, набитым мясом, и с надкушенным куском в руках.
Вспышка гаснет, остается лишь воспоминание о зале, наполненном паническими криками, вытянутыми ко мне беспомощными, окровавленными руками.
Воспоминание, которого я не помню, но знаю, что оно правдивое.
И страшное.
Потрясение минует, кое-как прихожу в себя. Я уже в силах ополоснуть стиснутое горло холодным пивом, кусок пищи во рту наконец удается протолкнуть в желудок.
Они требуют рассказа. Пристают, просят, а потом скандируют.
Я рассказываю. О Древе, о странствии через горы, о долине драконов, о Песеннике, что живет в сердце горы и которого зовут Бондсвиф Оба Медведя. О сожженных селениях. Об урочищах. А прежде всего, о безумном Песеннике по имени Аакен, который хочет покорить мир. Который собирает соль, мясо, песни богов и подданных. О хороводах слепцов и о призраках, что направляются в его обиталище. История начинается резво, а потому они реагируют довольно стихийно, как зрители в кино где-нибудь в Мадрасе. Удивительно стихийно. Смеются, перекрикиваются, хватаются за оружие, стонут от ужаса или издают испуганные возгласы.
