На этот раз из ШИЗО не донеслось ни шороха. Саша сделал знак вохровцам и выхватил из внутреннего кармана телогрейки длинный, как кинжал, нож — пику, как называют такие в лагере. Все это произошло одновременно: стремительно распахнулись двери, пронзительно сверкнул нож и яростный голос Семафора крикнул:
— Готовься, первые трое!
Он ворвался в карцер, занеся над головой пику, а все мы непроизвольно сделали шаг за ним, хоть никому из нас нельзя было переступать порога: вохровцы и начальство входят в зону без револьверов и винтовок. Нарядчики и коменданты и подавно ничем не располагают, кроме кулаков: оружие это мало годится для битвы с двенадцатью вооруженными бандитами.
Удивительная штука психика: как только Семафор перепрыгнул через порог, мы все услышали дикие вопли, стук падающих тел, звон сталкивающихся ножей, но уже через три секунды поняли, что это обман чувств: в изоляторе было могильно тихо.
Мы стояли окаменев, не дыша, и еще раньше, чем в легкие наши ворвался непроизвольно задержанный воздух, из ШИЗО стали выходить люди. Впереди четко шагал побледневший, но улыбающийся Семафор, за ним — опустивший голову Васька Крылов и — гуськом за Васькой — вся его бражка отказчиков. В руках у Васьки вихлялся топор, другие отказчики держали ножи. Васька бросил топор к ногам Грязина, ножи отобрали вохровцы. Семафор стоял рядом с начальником зоны и смотрел, как коменданты строят отказчиков в колонну для вывода на работу.
Грязин, ликуя, ударил Семафора по плечу. Тот засмеялся.
— Восемь ножей было у ребят, — сказал он. — Разъясните вашим вохровским шерлокам-холмсам, гражданин начальник, что они задарма едят казенный хлеб.
— Не восемь, а девять, — поправил Грязин ласково. — Ты забыл о своем ноже. Тоже придется сдать, Саша!
— Ах, еще мой! Лады, раз надо, так надо! — Семафор полез во внутренний карман и достал оттуда крохотный ножичишко, примерно с треть его боевой пики. — Вот он. Получите в натуре.
Грязин покачал головой.
— Это не тот, Саша.
— Как же не тот? Обыщите, если не верите, — Семафор с готовностью выворачивал свои карманы. — Или прикажете своим сыщикам из вохры устроить вселенский шмон? Эти постараются.
— Постараются! У двенадцати бандитов не нашли, у тебя найдут! Не думал, что ты считаешь меня таким дураком.
Семафор выразительно пожал плечами, показывая, что говорить больше не о чем.
Спустя некоторое время, когда мы поближе познакомились, я напомнил Семафору об усмирении давно уже к тому дню расстрелянного за убийства Васьки Крылова.
— Объясните мне, Саша, вот что, — сказал я. — Откуда эта шайка брала еду? Ведь ясно, что они сидели не на «гарантии».
— Нет, конечно. Они столовались будьте покойны: сало, мясо, сахар, одних тортов не хватало.
— Но как же это ускользнуло охраны? Ведь еду в карцер надо было приносить.
— А как от них ускользнули ножи и топор? Их тоже приносили снаружи. Попки, чего от них требовать! Повара знали, что, если они не накормят Ваську с его кодлом, нож в брюхо им гарантирован, как только те выйдут из кандея. Специально для таких дел имелось ведерко с двойным дном: вниз кладется что посытнее, а на второе дно наливается баланда — мешай ее черпаками, пока не надоест.
Я подумал и еще спросил:
— А почему вы не наказали поваров, когда узнали об их мошенничестве?
Он удивился моей непонятливости.
— А зачем мне их наказывать? Я не начальник лагеря, за воровство на кухне не отвечаю. И к чему? Это ведерко могло и мне при случае пригодиться. Никто из лагерных комендантов не гарантирован от штрафного изолятора. Вы думаете, я мало сидел в кандее?
Седовласая Анна Ильинична Ракицкая, обаятельная дама среднего возраста, инженер нашей лаборатории, рассказала нам как-то в плохую погоду, когда мы после ухода вольнонаемных собрались в кружок возле батареи центрального отопления, какое трудное испытание выпало ей на долю первой полярной зимой и как она с честью из него выпуталась.
В одну страшную декабрьскую пургу тридцать девятого года уголовники сделали ей гнусное предложение и, когда она с негодованием отказалась, пытались применить силу. Она схватилась за лом, от нее отступились. Ей пришлось простоять около шести часов на кромешном ветру, но с той поры ни один уголовник даже близко к ней не подходил.
Умная и ласковая Анна Ильинична легко управлялась с карандашом и бумагой, паяльником же могла вязать узоры в самом сложном из автоматических регуляторов. Мы любили ее за отзывчивость и добрый характер. Но знали, что она не способна отбиться и от лезущей на руки кошки и сгибается даже от тяжести половой щетки, особенно если берет ее ручкой вниз, что при ее рассеянности случалось нередко. Нас, разумеется, заинтересовало, откуда у нее взялись силы на лом и как она нагнала страху на уголовников. Она рассказывала долго и красочно. Я передам ее рассказ по-своему — короче и суше.
