Ему показалось, что она осеклась в этом месте, будто опасалась, что невидимый цензор следит за ней и фиксирует в ее речи расизм, сексизм, эйблизм и эйджизм.
Наверно, находились и такие гады, кто «стучал» на некорректные словечки. Но Эшли скорее по привычке подумала, что он может обидеться, услышав про расовую принадлежность. Хотя ничего некорректного она не сказала.
И даже белых назвала не White, а Caucasian, как и положено в английском языке. Придумали это слово задолго до политкорректности, еще в восемнадцатом веке. Но потом этот термин пришелся очень ко двору, чтоб поменьше употреблять слово «белый» и «европеец». Хотя антропологи доказали, что этот тип людей сформировался не на Кавказе.
— Я наполовину Caucasian, хоть по лицу этого и не видно, — успокоил ее Гарольд, криво усмехнувшись, так служил с настоящими кавказцами в Корпусе, армянами и грузинами. — И дети у меня могут быть белые. Это зависит… ну ты сама поняла от чего. Но институт семьи в кризисе. Хотя это даже не кризис. Это гибель.
— А может, трансформация во что-то новое, — предположила Эшли, задумчиво крутя на пальце локон своих волос, — Семьи могут быть разными, это учат даже в школах.
— О, я знаю, как в школах учат, — поморщился он. — Да пусть живут с кем хотят. Дело не в том, что гибель нашей цивилизации — что-то плохое. Просто слишком рано. Из нее еще не успело вырасти новое, которое еще в коконе, в яйце. Все еще может развалиться, если рассыплется фундамент. Наше место займут более простые культуры. Вспомни, как погибла античность. На закате Рима, наверно, тоже многие считали, что жить можно хоть с ослом. А еще, что семья из одного человека — самая прочная. Потом города заросли травой, а люди разучились мыться и строить дома сложнее лачуги. А гунны, готы и вандалы просто срубили и без того гибнущее дерево.
Эшли сдержанно усмехнулась.
— Камень в мой огород? А ты думаешь, я одна такая?
— Нет. Это веяние времени. Выживать стало проще одному. А для всего остального есть Сеть.
— И это нормально. Все течет и меняется.
— Нормально, если бы вы жили на космической станции. Но вы живете на Земле. К сожалению, те, кто придут нам на смену, захотят вернуться к милым их сердцу обычаям средневековья. Это и есть главная и единственная проблема цивилизованного мира.
И выключил Аннабель. Забавно, что человек с человеком пока не мог полноценно и без ошибок разговаривать через нейролинк. А человек с роботом мог.
«Только бы не догадалась, что я живу с гиноидкой. Если все получится, Энни придется сдать в утиль, а память предварительно стереть. Жаль, конечно, но иначе нельзя. Помнить, что она не человек, а вещь. Светящая отраженным светом».
К счастью, Эшли не заметила его секундного отсутствия, которое выглядело как уход в себя или заминка.
— Забудь. Я расскажу тебе о другом. Сейчас я немного обтесался и научился общаться, — продолжал он. — А когда-то студентом, я после третьего курса перевелся на дистанционку и торчал целыми днями в подвале, собирал свои машины. Потом работа. Сначала оператором системы водоснабжения небольшого города в префектуре Сидзуока, название которой означает «Тихий холм». Но на самом деле это область достаточно густонаселенная. Народу там много. А вот к западу от нее тянется то, что называют Японскими Альпами. Там поспокойнее. Я любил бродить там туристом. Ну а в отношениях с людьми у меня бывали проколы.
И он рассказал ей, как его чуть не уволили с первой работы, потому что он выкладывал свои философские мысли в сеть в виде небольших интерактивных миров. Некоторые из них были закрыты, но в другие он открыл доступ посторонним. Но в отличие от попсовых игровых вселенных (первые вирки тогда уже появились), туда никогда не приходило больше десяти человек за неделю. Приходили и уходили — там было неуютно и жутковато. Там мог идти дождь с земли на небо, извергаться гигантские вулканы, бродить диковинные прозрачные твари. Или по бескрайней ледяной пустыне идти одинокий силуэт где-то вдали, исчезающий, если подойти близко. Никакой динамики там не было. И сюжета как такового тоже. И все было сделано так, чтоб друг с другом люди взаимодействовать не могли.
