Не вспоминайте слов прекрасной поэтессы: «Всё это ложь, изложенная длинно», берясь за чтенье этого романа.Марина Вдовина скрывает свои мысли с детских лет, узнав, что мать её подруги – экстрасенс, и что чужие мысли для неё, как лист раскрытой книги. И, постепенно, разбирается с трудом, какие мысли истинно её, а какие для Анны Андреевны.Возможно, кое-что происходило и совсем не так. Но, безусловно, балерина стала жертвой. Зачем так много раз испытывать судьбу?Но главное не в изложении фактов. А в становлении характеров героев. И взгляд на это очень субъективен. Недаром ещё Лермонтов заметил:«А душу можно ль рассказать?»
Раскаленный диск закатного солнца пламенел над обрамлявшим горизонт лесом. Безоблачное небо, чистейший, пастельной голубизны свод, с земли казался испестренным бесчисленным вкраплением песчинок. Жаркий воздух и к вечеру, при всей эфемерности, сохранил безнадежную неподвижность, не давая отмашку полету фантазии в поисках путей для явления прохлады.
И, все-таки, вечерний чай собрали не в глубине дома, где толстые стены были щитом от жары, а на крытой, но раскаленной веранде. Хозяйка считала, что здесь можно курить, не причиняя близким вред и беспокойство. Струился дым, и создавал подобие завесы вокруг худощавой, седовласой интеллигентной дамы, которая, и без огнедышащего эффекта, смотрелась весьма значимой фигурой. Марья Егоровна даже и не боролась с привычкой курения. Ей казалось, что беспощадность никотина, в ее случае, сильно преувеличена. Неспешные затяжки дарили привычное удовольствие, и способствовали стимулированию мыслительного процесса. Дело в том, что госпожа Вишневская была ученая дама. Более того – весьма ученая. Доктор медицинских наук. Профессор НИИ психиатрии.
Вишневская выглядела, да и была, натурой открытой и чуждой равнодушия. В ней ощущался действенный интерес к окружающим. Она готова была принять выдаваемое, как допустимую действительность. Но, за кажущейся простотой, был начеку пытливый ум. Марья Егоровна всегда отдавала голос «за», пока не выявлялось что-то «против». Пожалуй, так смотрела бы Фемида, осмелься кто-то снять повязку с глаз богини. Пусть сострадание в сердцах, но правосудие дороже.
Компанию ей составляла дочь, Анна Андреевна. Лет сорока, в расцвете зрелой красоты. Ее облик убедительно подчеркивал родственное сходство с матерью, но не требовалось особой наблюдательности, чтобы выявить явные различия. Дочь Анна была величественна в движениях и убедительна в их отсутствии. Имела более холеный вид, куда решительнее взгляд. Глаза смотрели пронзительно. Цвет имели изменчивый или, может, трудно определяемый. Из-за их затаенности в тени надбровных дуг и густом обрамлении ресниц. Но, вместе с тем, ощущалась в ней склонность к мечтам. Не мечтательности, отнюдь. «Ей не чужд полет фантазии» – так думала мудрая мать. И Анне, порой, удавалось украсить житейскую прозу возникновением провидческих открытий. Ей, как бы, ниспосланных.
Не сломленные несусветным зноем, как будто их погода на дворе, мать с дочерью неспешно пили чай. Ничто не отменило тот серьезный разговор, который женщины вели вполголоса, в раздумьях. И поднимался ввысь дымок от сигареты, когда должна была возникнуть мысль.
– Ты, Аннушка, счастливый бы, казалось, человек. Тебе не пришлось искать призвание. Ты получила откровение и заключила брак со звездами. Я только так трактую вашу внезапную встречу с Георгием, любовь, и скорый брак.
– Меня подготовила бабушка Лиза, что суженый мой – звездочет. Так как же тут было ошибиться, когда Георгий мне сказал: «Люблю», а я узнала, где седьмое небе.
– Бабушка Лиза тебя ко всему подготовила. Она у нас и сама все предугадывала, да и исторические хроники толковала проникновенно. Только вот, мне порою казалось, что велик в ее прошлых обстоятельствах художественный вымысел.
– Но ты ведь тоже искала истину. А разве может быть что-либо важнее, чем отыскать свои корни?
– Ну, конечно, может. В нашем случае, зациклиться на поисках корней происхождения – бессмысленно. Потому, что можно прожить в потемках. Надо следовать мироощущению. А не тем страницам в книге судеб, которые, вдруг ты сочтешь, написаны специально для тебя.
– Бабушке и люди верные приезжали – рассказывали. И она, сама, читала в прошлом. Все говорило об одном. Что Лизавета – дочь великого «старца». И что же к ней тогда Вырубова людей присылала, чтоб не дали ей пропасть? И в документах бабушка носит фамилию Вербина, как созвучная специальная память о святой девственнице. Которая прабабушку спасла, не дала семени «старца» погибнуть.
– Да, Аня, все может быть и так. А может – этак. Бабушка Лиза теперь и слышать не хочет ни о каком ясновидении, и считает это дьявольским наваждением. И день, и ночь поклоны бьет у святых икон. Там, при монастыре. И стремится жизнь свою довести до смерти благостной. Я была у нее, она и поговорить со мной не отказалась.
– А меня-то, мама, она видеть хочет? Могу я съездить к ней?
– Ну, конечно, Аннушка. Вот отдохнете вы на юге, ты к ней и съезди. А то годы ее немалые, все может быть.
– А, все-таки, я чувствую в себе великую кровь. Отсюда и ясновидение, и мысли я читать могу. Да. А у Тины другой, неистовый дар «старца» проявляется. Она ведь девочка еще совсем, а весь мужеский пол к ней тянется, стоит ей только взглядом одарить.
– Что это ты несешь такое несусветное? Сама ты достаточно фригидна. Тебе звезды подавай. А Тиночку ты в Мессалины наметила. Что ты, Аня, побойся Бога.
– Я никого не намечаю. Но если есть таков ее удел, то я ему противиться не стану.
