Вера встала и вышла в коридор. Я пошел за ней. Девушка медленно шла в конец коридора. Зачем? Может быть она хотела там уединиться со мной для совершения того таинства, которое у меня до этого было с тремя женщинами? Я шел за Верой. В конце коридора она остановилась у какой-то двери и стала открывать ее ключом. В этот момент я представил, что сейчас она откроет эту дверь, а там – телефон для вызова дежурной охраны. Вера вызовет этих людей, меня схватят и обвинят в сексуальном домогательстве к девушке. Какой позор! В ужасе я убежал в палату и нырнул в постель. Я ждал, что с минуты на минуту в палату ворвутся охранники и повяжут меня. Но никто не пришел. Желание покорить Веру у меня пропало навсегда. Вскоре меня выписали из госпиталя.
Я прослужил в группе заправки полгода. Так как я много времени проводил в среде с большой концентрацией ядовитого гептила и радиоактивных частиц, то мое здоровье резко ухудшилось. Я начал испытывать слабость, быструю утомляемость и отсутствие аппетита. На лице у меня появились какие-то желтые пятна, а из носа вместо обычной слизи текла жидкость, напоминавшая воду.
Шняга заметил, что я физически сильно ослаб. Он решил воспользоваться этим, чтобы наконец отомстить мне за своих земляков, попавших из-за меня в колонию. Шняга подкрадывался ко мне сзади и внезапно наносил мне сильный удар кулаком с боку в челюсть. От того, что удар был неожиданным, а мои ноги сильно ослабели, я валился на землю. Сразу получив нокаут, я не мог уже продолжать схватку со Шнягой. Да и без нокаута с моим подорванным здоровьем драться с ним не имело смысла.
Видя мою беспомощность, Шняга наглел все больше и больше. Его подлые удары сыпались на меня везде – в столовой за приемом пищи, при передвижении в строю, в казарме на отдыхе и т.д. Надо было как-то остановить этого зверя. А как? Заступая в наряд дневальным, солдат получал холодное оружие – штык-нож. У меня созрела мысль убить Шнягу ударом этого ножа. Я уже серьезно настраивал себя на этот отчаянный шаг. Но в голове кружилась мысль: «Я убью его, и меня посадят лет на десять. А мне осталось служить всего семь месяцев. И мне очень хочется поскорее вернуться домой». Я все время откладывал расправу над Шнягой.
Приближалось важное событие в жизни заправщиков – боевая заправка ракеты. Все военнослужащие, включая и офицеров, ждали этого события с нескрываемой тревогой. Заправка ракеты в шахте являлась крайне опасной для здоровья и жизни людей операцией – пространство в шахте сильно ограничено, а доступ к ракете чрезвычайно затруднен. Теперь меня терзала еще одна мысль: «На этой заправке я гарантированно отравлюсь гептилом и, возможно, даже погибну. А мне чертовски хочется жить и вернуться домой!»
И, наконец, у меня созрело решение. Я зашел к командиру группы и, не объясняя причины, сказал:
– Если можно, переведите меня в другую часть.
Командир этот был хорошим человеком – и через несколько дней меня отправили в другую часть.
Эта часть тоже располагалась в лесу, но ракет в ней не было. Рота, куда я попал, называлась регламентной. В ней служило несколько солдат моего призыва, совершивших какие-то проступки в других частях. В регламентную роту их перевели в качестве наказания. Среди них оказался тот самый Гудыма, с которым я чуть не подрался в школе сержантов. Он и в регламентной роте тоже ярко проявил себя – ударом кулака сломал челюсть одному старослужащему. Я ожидал, что у нас с Гудымой будут острые конфликты. Но, вопреки ожиданиям, он стал моим лучшим другом.
В роте была гитара. Я стал часто играть на ней и петь. Во мне вдруг проснулась способность к творчеству. Когда-то в школе я писал стихи. И теперь я почувствовал, что могу написать какую-нибудь песню на армейскую тему. Трусливо убежав из группы заправщиков перед самой боевой заправкой ракеты, я решил хоть как-то искупить свою вину перед этими мужественными парнями, отдавшими свое здоровье и юные жизни служению отчизне. На музыку песни Владимира Высоцкого «Вершина» я написал «Песню Заправщика». Там были такие слова:
Здесь вам не гражданка,
И ритм здесь другой:
Тревога, заправка,
Подъем и отбой.
А в тесной сушилке удары мужских кулаков.
На сотни верст леса и леса.
И парни не верят уже в чудеса.
И страшно грубеют без женщин и без отпусков.
Мы шланги стыкуем. Ни шагу назад!
И капли гептила на стыках дрожат.
От запаха смерти дыханье спирает в груди.
Вся жизнь на ладони. Ты счастлив и нем.
И только немного завидуешь тем,
Другим, у которых заправка еще впереди.
Первым регламентом, на который меня послали, был ремонт пионерского лагеря для офицерских детей. Это произошло в мае 1976 года, когда я уже стал дедом. Из нашей роты нас там было трое: я, один дед по имени Олег (мой хороший друг и тоже украинец) и один молодой солдат.
Кроме нас в ремонте лагеря участвовало большое число солдат из других частей. Нашей группе досталась самая легкая работа, и мы ее быстро выполнили. Но другим солдатам оставалось еще много работы. Мы оказались практически полностью свободными – нас проверяли только один раз в сутки, утром.
