Один молодой зек за день до своего освобождения стоял на самом высоком месте в производственной зоне – оттуда перед ним открывался прекрасный вид на город, лежавший у подножия покрытой лесом Грибановской горы. Зек с волнением смотрел на эти красоты и говорил, обращаясь ко мне:
– Все, начальник, я завязываю с преступным миром. Найду хорошую женщину, женюсь, буду воспитывать детей. Меня на зоне ты больше не увидишь.
В том же году он вернулся на зону. А произошло следующее. Он жил в общежитии, старательно трудился на каком-то предприятии и ни с кем не связывался. Однажды соседка по этажу пригласила его в гости и налила ему стакан водки. Он выпил и ушел, даже не прикоснувшись к женщине. Через неделю его забрали в милицию. Оказалось, что соседка та написала в правоохранительные органы заявление, что он якобы изнасиловал ее. На суде парень все отрицал, но ему все равно впаяли 8 лет за изнасилование.
Однажды в жилой зоне я зашел в клуб и услышал там чарующие звуки фортепьянной музыки. Один зек, врач по образованию, играл на пианино пьесу Бетховена «К Элизе». Очарованный, я остановился и стал с волнением слушать эту сказочную мелодию. Потом зек заиграл «Лунную сонату». Я был потрясен красотой этого произведения. Увидев мою реакцию на музыку, зек сказал:
– Начальник, забирай эти ноты – они мне все равно не нужны.
Он отдал мне нотный сборник произведений Бетховена, среди которых были его лучшие сонаты и «К Элизе». Придя домой, я попробовал сыграть все это на баяне. К моей великой радости, у меня получилось, и я серьезно увлекся классической музыкой. После Бетховена я открыл Моцарта, потом Гайдна, Шопена и т.д. Это увлечение продолжалось много лет.
В ранние годы своей службы на зоне я часто видел в ШИЗО зека по фамилии Паринов. Он был отъявленным пацаном и все время конфликтовал с администрацией, за что практически никогда не выходил из ПКТ. Но характер он имел на удивление мягкий и добрый. Я ловил себя на том, что испытываю к нему серьезное уважение.
Паринов тоже относился ко мне довольно уважительно. Он даже позволял в общении со мной некоторую откровенность. В частности, он говорил мне:
– Вот ты, начальник, на воле тусуешься с биксами. А я с малолетки торчу на киче – живых женских органов не видел.
Не скрою, я чувствовал жалость к этому несчастному человеку.
Когда у меня еще не было достаточного опыта работы контролером, на все просьбы зеков я, как правило, отвечал:
– Нельзя, не положено.
Заметив это, Паринов без злобы сказал мне:
– Начальник, почему ты все время так отвечаешь? Ты робот или человек?
Эти слова запали мне в душу, и я серьезно задумался над их смыслом. Действительно, я по всем признакам являлся человеком, а не роботом. Значит, я должен был принимать какие-то человеческие решения, а не действовать механически, как робот.
Позже, перед тем, как принять какое-нибудь решение, я всегда проверял его на наличие в нем человеческих ценностей. Если эти ценности отсутствовали, то решение отвергалось. Я заметил, что окружающие люди оценили это положительно.
Довольно часто в своей жизни мне потом приходилось произносить бездушным чиновникам те слова Паринова: «Ты робот или человек?» Нередко это помогало пробудить в них какие-то человеческие качества.
Так как Паринов многократно водворялся в ПКТ, то его в итоге на три года перевели в специальную тюрьму, которая на лагерном жаргоне называлась «крытка». В СССР существовало несколько таких тюрем – там содержались зеки, систематически нарушавшие режим в колониях.
Паринов вернулся с крытки, когда я еще служил на зоне. Он сильно похудел. Его лицо стало смертельно бледным. Нос у него был сломан и торчал куда-то вбок. Понаблюдав за мной, Паринов каким-то ослабшим голосом произнес:
– Начальник, тебя не узнать. За три года ты сильно наблатыкался.
К концу своей службы я чувствовал себя на зоне вполне уверенно, знал там все закоулки, часто посещал библиотеку, клуб, столовую, парикмахерскую и т.д. В лагерной парикмахерской я даже иногда подстригался. Один раз зек парикмахер, подбривая мне шею опасной бритвой, срезал на ней родинку.
Кличка «Комсомолец», данная мне зеками в начале службы, за мной не закрепилась. К концу службы у меня была уже другая кличка – «Иггарек» (не Игорек!) Часто зеки подходили ко мне и спрашивали:
– Тебя зовут Игорь, или это просто у тебя такая кличка Иггарек?
Приходилось им терпеливо разъяснять, что меня действительно зовут Игорь.
Среди зеков я пользовался очень редкой на зоне репутацией неподкупного прапорщика. Это случилось потому, что в течение нескольких последних лет своей службы на зоне я с решительностью фанатика отказывался брать у зеков деньги. Да, конечно, в начале моей службы были случаи, когда я все-таки брал эти грязные деньги. Но воспоминания об этих случаях бесследно стерлись в памяти зеков.
