На следующий день Ераска, сидя на прицепе, наблюдал, как четыре лемеха, поднимая черные пласты земли, оставляли за собой ровный след. Старый бобыль радовался, как ребенок. Сколько силы унесла у него земля, принадлежавшая богатеям! Перепахивая старую межу, Ераска пустил лемеха глубже. «Пропадай, межи да грани, ссоры да брани, — подумал он и, захватив на ходу ком свежей земли, любовно растер его на ладони. — Как пух».
Трактор шел по просторному полю и, обогнув колок, исчез в дымке весеннего дня.
Из степей Казахстана дул знойный ветер. Земля затвердела. Всходы не показывались. Засохла трава, обмелели озера и реки. Голые стояли деревья. Червь поел листву. Запасов хлеба не было. В Зауралье начинался голод.
Осип выехал в уком, к председателю.
— Григорий Иванович, что будем делать? Хлеба нет, скот пропадает, как быть?
— А ты думаешь, рабочим легче? — спросил в свою очередь Русаков. — Они по осьмушке на день получают и работают у станков.
— Но мы-то как будем жить? — вырвалось у Осипа. — Мешочничать? Ехать в Славгород, менять барахло?
Русаков медленно подошел к Подкорытову.
— Коммунист, а рассуждаешь как обыватель, — сказал он жестко. — Раскис? Может, помощь тебе нужна от «Ары»[19], где засела разная сволочь? — Председатель укома прошелся по комнате. — Голод охватил Поволжье и другие районы страны. Так что ж, по-твоему, мы должны хныкать? Нет, этого не будет! — Григорий Иванович решительно пристукнул кулаком по столу.
— Я не хнычу, а советуюсь с тобой, — ответил сдержанно Осип. — Люди с голода пухнут.
Наступило гнетущее молчание. Русаков, закинув руки за спину, шагал по кабинету. Осип сидел повесив голову. В окне билась муха, тикали стенные часики.
Как бы сбрасывая с себя тяжесть, Русаков шумно передвинул стул и спросил деловито:
— Сколько осталось у тебя проса?
— На семена хватит.
— Пропусти через крупорушку и раздай людям. Скот перегони на камыш. С председателем волисполкома об отводе пастбища в низины я договорюсь. Еще что?
Осип молчал. Григорий Иванович сказал проникновенно.
— Не одному тебе тяжело, Осип, но… Надо стойко переносить трудности. — Голос Русакова окреп: — В муках отстояли власть Советов. Одолеем и голод!
Только Осип ушел, к Григорию Ивановичу вошел Шемет, радостно сообщил:
— Излишки хлеба у пепелинских и коровинских кулаков изъяты.
— Хорошо. Садись. Подводы, что ушли на станцию, охраной обеспечены?
— Где сейчас продотряд?
— В Березово.
— Так, — Григорий Иванович вынул из письменного стола бумагу и передал ее Шемету.
— Понятно? — принимая обратно письмо, спросил он.
— Да. Завтра с утра я выезжаю в Луговую.
— Кто у тебя в отряде из молодежи?
— Дороня Третьяков, Григорий Рахманцев… — начал перечислять Василий бойцов.
— Дороню, как опытного разведчика, направь к Новгородцеву: в районе Усть-Уйской орудует голубая банда. Она постоянно меняет места, милиция бессильна. Ликвидацию банды поручаю тебе и Усть-Уйскому военкому Новгородцеву. Держи с ним связь. У тебя еще что-нибудь?
— С овсом для лошадей плохо.
— Тут я не могу тебе помочь, — развел руками Русаков. — Проявляй инициативу на месте.
Утром продотряд Шемета двинулся к Луговой. Отдохнувшие за ночь лошади бежали крупной рысью.
— И подумать только: Семка Великанов стал главой банды, — размышлял Василий. — Батрачил у богатых казаков. В армии получил Георгия за храбрость и звание подхорунжего! И вот тебе на — бандит! Тут что-то не то! Как он переметнулся к бандитам? Диво!
На площади, перед домом станичного совета, стояла большая толпа женщин. Возле амбаров валялись разорванные мешки с пшеницей, на одном из них лежал связанный избитый милиционер. При появлении отряда поднялся шум:
— Не дадим вывезти хлеб!
— Самим жрать нечего!
— Вы немцам его отправляете, а мы с голода мрем!
— Гражданки, спокойно! — приподнявшись на стременах, Шемет оглядел женщин. — Этот хлеб взят у кулаков как излишки. Мы отправляем его в промышленные районы страны. Насчет немцев — это вранье.
— Ишь, как ловко поет! — раздался насмешливый голос. — А ты хлеб-то сеял? На готовое вашего брата много найдется. Поди, ложку за голенищем привез. На-ко покушай! — Баба повернулась спиной к Шемету и, наклонившись, задрала юбку: — Скусно аль не ндравится?
Толпу охватил дикий восторг, неудержимый хохот.
— Ой, бабоньки, умора. Дарья-то что удрала. Ха-ха!
— Извольте, грит, кушать, ха-ха-ха!
Лицо Шемета потемнело. Рванув коня за повод, он на всем скаку занес над бабой нагайку. Взвизгнув от испуга, та одернула юбку и юркнула в толпу. Василий дышал тяжело.
— Дрянь этакая! Издеваться над нами вздумала? Мы враги, что ли, пустоголовая? — разыскав глазами бабу, спросил он хрипло и вытер рукавом гимнастерки вспотевший лоб.
Толпа притихла.
