Виднелись смутные очертания домов, опушенные снегом деревья, бывшие купеческие лабазы, церкви. За мостом, на окраине города, лежала снежная равнина, за ней редкие березовые рощи. Началась поземка. Легкие волны снега с шуршанием катились одна за другой. Монотонно гудели телеграфные провода. Прислушиваясь к их унылому напеву, Фирсов глубже спрятал лицо в башлык.
К вечеру он добрался до передовой и, оставив коня на заставе, стал ждать проводника. Предстояла ночь, томившая своей неизвестностью. Выдержит ли он тяжелое испытание? Достаточно ли у него выдержки носить спокойно маску белогвардейца?
Как только на вечернем небе загорелись звезды, Фирсов зашагал в глубь леса вместе с проводником. Подоткнув полы армяка за опояску, крестьянин шел не торопясь, осторожно обходя бурелом и валежник, торчавший из-под снега. Где-то далеко вспыхивали и гасли сигнальные ракеты. С непривычки идти тяжело. Андрей часто проваливался в снег, запинался за коряги и никак не мог поспеть за крестьянином.
— Умаялся? — смахнув снег с пенька и присаживаясь на него, спросил проводник.
— Жарко…
— Дорожка не легкая, — сочувственно кивнул проводник и полез за кисетом. — Закуривай.
Озябшие пальцы Фирсова не слушались. Рассыпав табак, он безнадежно махнул рукой: — Обойдусь без курева.
Крестьянин произнес добродушно:
— Не привык, должно, к махорке?
— Пожалуй, — согласился Андрей и спрятал руки за пазуху.
— На, покури, — сделав вторую цигарку, проводник протянул ее Фирсову. Андрей зажег спичку.
— А смелый ты, однако: в самую берлогу идешь. Колчак-то — опасный зверюга. Ничего, мы его — где рогатиной, где огнем выживем, — заявил крестьянин уверенно. — На каждого зверя надо сноровку знать, правильно ведь?
Андрей кивнул.
— У нас, у медвежатников, так: прежде чем обложить зверя, надо знать, куда он головой лежит, чтобы взять было легче. Так и в военном деле, сначала разузнай, а потом и бей. Так ведь?
Андрей улыбнулся.
— Правильно. Ты, оказывается, военную тактику назубок выучил.
— Небось, выучишь, когда спалят твою избу да животину прирежут. Вот тебе и вся тактика — бей гадов!
На тракт Фирсов с крестьянином вышли вечером.
Белые, откатываясь от Вятки, спешили к Перми и Мотовилихе, которые они укрепили за последние дни.
Длинной лентой тянулись обозы со снаряжением и беженцами. Скрипели полозья чужеземных пушек, слышалась ругань офицеров, плач женщин и детей.
Обгоняя обозы, проскакал кавалерийский эскадрон каппелевцев.
— Тягу дают, — радовался проводник.
На следующий день они вошли в город и простились. Фирсов проник в здание вокзала и смешался с толпой солдат.
Поезд, в котором находился Андрей, часто останавливался на разъездах, пропуская встречные. Из вагона было видно, как мелькали платформы с орудиями и зарядными ящиками, затянутыми брезентом. Двигались теплушки с солдатами и лошадьми. Однажды ночью, громыхая на стыках рельсов, прошел бронепоезд. Видимо, колчаковцы начали подтягивать к Перми резервы.
Андрей лежал на верхней полке купе классного вагона и, закинув руки под голову, думал о Христине: «Жива ли?» Он знал лишь, что в Кочердыке ее нет. Последнее письмо он получил перед отправкой на восточный фронт. Она писала взволнованно и радостно:
«Милый Андрей! Сегодня я получила в укоме удостоверение члена Коммунистической партии. У меня светло и радостно на душе от мысли, что сейчас я не одинока в борьбе за общее счастье. Как жаль, что нет тебя со мной! Жду тебя, мой родной…»
Тревога за судьбу Христины не покидала Андрея и на фронте. И сейчас, когда он приближался к своим местам, ее образ стоял перед ним неотступно, ласковый и зовущий.
Поезд стоял на разъезде, Фирсов оделся и вышел на воздух. Полуденное февральское солнце светило ярко, освещая утонувшие в снегу железнодорожные постройки, грязные застывшие лужи, из которых торчали тормозные башмаки, накладки и другое несложное хозяйство путейцев. Маленький паровозик, точно обрадовавшись, что отцепился от тяжелого груза, запыхтел и, выпустив струю пара, весело свистнул и торопливо застучал колесами на стрелках.
Андрей остановился возле товарного состава и, заглянув в открытую дверь одного из вагонов, отпрянул: сложенные друг на друга, точно дрова в поленнице, лежали трупы. Фирсов бросил взгляд на соседний вагон и увидел посиневшие руки со скрюченными пальцами, которые, казалось, безмолвно грозили кому-то.
Проходивший мимо Фирсова смазчик посмотрел на побледневшее лицо Андрея и сообщил хмуро:
— Четвертые сутки лежат… тифозники. Целый состав. Хоронить некому. Вши отпадут, а люди ждут, когда их успокоят… — Смазчик махнул рукой. — Никому до них дела нет. Вот они, дела-то, господин офицер.
В голосе железнодорожника прозвучала неприязнь.
Опустив голову, Андрей медленно зашагал к своему вагону.
