Князь Радогост задержался в читальне. В последнее время сон бежал от него, а заботы, наоборот, липли со всех сторон. Напрасно было ожидать, что управление княжеством перейдёт в новые руки легко и беспечально. Договор с Восточной Загридой о прокладке по её землям новой караванной тропы трещал по швам. Несколько приоградских караванов, вышедших в Тивердынь старой тропой, через Акхаладскую долину, бесследно исчезли в Диком поле. В свете этого князь был даже рад желанию будущего свёкра пройтись по землям полян огнём и мечом, но тивердинские торговые дома уже нынче требовали уплаты неустоек, а свои торговцы опасались пускаться в путь в преддверии войны. Не радовали и вести с заката. Элория грозила расторгнуть договор о беспошлинном провозе грузов из Заизенья по суше, морскую же торговлю делали невыгодной вконец обнаглевшие поморийские пираты. Вдобавок ко всему недавно в Ольховец вернулся княжич Благослав, которого жители Изгорья выставили вон из порученной ему крепости. За какие «заслуги» — предстояло ещё разобраться, так как посланец изгорского посадского схода тоже прибыл в Ольховец и требовал приёма. Но не эти заботы нынче мешали Радогосту заснуть. Пригласив в читальню старого друга, кастеляна Ольховецкой крепости, он потихоньку рассказывал тому всё, что тревожило исподтишка, не оформившись в настоящие подозрения:
— Друг мой, тебе не кажется, что Адалет… хм… весьма странный отец?
Кастелян неуверенно пожал плечами:
— Горцы — суровый народ. Так-то, конечно, странно, что он вечно смотрит на своего сына волком. Но, может, этому есть причина? Не знаю.
— Вот и я не знаю. Понимаешь, Вельм, мои парни тоже не подарок: Милош упрям, Благ задирист и своеволен. Но я люблю их обоих, и мне сложно быть с ними даже просто строгим. Тут же — какая-то необъяснимая суровость. Мне одному мнится, будто происходит что-то не то?
А в зверинце не спал ухокрыл. Он выбрался из своей деревянной будки, побродил по вольеру, заглянул в кормушку и ведро с водой, потом, соскучившись, залез по стене под самый потолок, зацепился когтями за балку, замер и прикрыл глаза. Только чуткие уши подрагивали, вслушиваясь в сонный шёпот леса. Если на миг забыть о решётке и хомуте на шее, можно вообразить, будто свисаешь с ветки ивы где-нибудь в низовьях Ночь-реки. Вспомнив родные края, ухокрыл вздохнул едва слышно и запел. Сперва голос его звучал тихо, несмело, потом набрал силу, полился тоскливо и протяжно, отражаясь эхом от крепостных стен.
Этот заунывный вой заставил Красу вздрогнуть и насторожиться. Некоторое время она просто слушала с нарастающим любопытством. Потом, соскочив с подоконника, заметалась по горнице, схватила из подтопка уголёк, бегом вернулась к окну и принялась быстро записывать что-то прямо на белых, скоблёных досках.
Когда ухокрыл завершил свою песнь, Краса снова высунулась из окна и звонко крикнула ему:
— Йалло, кьярр! Кхи-энкайа йенну! *
Ухокрыл вздрогнул, растопырил уши и удивлённо скрипнул:
— Че?
Странно устроен мир: то, что издали чудится таким заманчивым, сблизи часто оказывается утомительным и скучным. Следующий день сполна принёс Красе всё, о чём грезилось накануне: и принаряженного жениха, и храм, и хождения по посаду… Вот только Идрис в тормальской рубахе выглядел, как свинья в упряжи, а самой Красе в чадре поверх обручального наряда было жарко, душно и ужасно неловко. Въезжать в храм на руках жениха тоже оказалось сомнительным развлечением: похоже, Идрису доводилось носить дрова куда чаще, чем девушек. Дальше дело пошло ещё хуже. Зерно, которым их посыпали на счастье, набивалось за шиворот, трава — в сапоги, да и посад вдруг оказался каким-то неожиданно большим, а жители его — на редкость приставучими. А ведь потом был ещё и пир…
Умом Краса и прежде понимала, что свадьба устраивается вовсе не для развлечения, и уж тем более не ради вкусной еды. Но теперь она особенно точно и ярко ощутила истинный смысл происходящего. Красоваться и гулять можно будет после. А пока каждый шаг, каждое действие или слово — часть сложного ритуала. Всё имеет значение, когда на глазах людей и богов из двух разных судеб куётся одна общая. И Кузнец не спросит у стали, нравится ли ей горнило, молот и студёная вода. На закате дня этот нескладный юноша выплетет ленты из её косы, и не будет больше ни княжны Услады, ни девы Красы из рода Чёрных Воронов, появится амирани, жена Идриса, сына правителя горной страны.
Наконец, настало время проводить молодых в опочивальню. Но стоило Красе подняться из-за стола, к ней подошёл Адалет, протягивая какую-то маленькую резную шкатулочку.
— Это мне? — спросила Краса осторожно, не спеша принимать что-либо из его рук.
Адалет ответил вполне любезно:
— Да, это мой маленький подарок. Талисман, старинная драгоценность, передающаяся младшей женщине в нашем роду. Возьми его, жена моего сына, и будь счастлива.