– Ну, те из полиции, кто работает на нас, все равно патрулированием не занимаются. Я бы предложил на это время прекратить всякую деятельность.
– Это невозможно!
– Это необходимо! Если мы пригласим полицию и предложим репортерам не отходить от нас ни на шаг – и при этом не будем пытаться поддерживать контакты между собой или что-нибудь предпринимать, – им очень скоро надоест. Они разойдутся по домам и объявят, что это была ложная тревога.
На другом конце провода воцарилось глубокое молчание.
– Потемкинская деревня? – Она, видимо, размышляла. – Нет, ничего не выйдет, – заявила она наконец. – Нас всех повесят поодиночке.
«Она считает, что лучше, если нас всех повесят вместе?»
– В конце концов, – продолжала она, – наша мадам председательница только об этом и хнычет я уж не знаю сколько времени. Поэтому она и устранила столько народу за все эти годы.
– Разве ты была против? Что-то я такого не припомню.
– Так спокойнее, – ответила она. – По-моему, все голосовали единогласно.
«Так спокойнее, – подумал Кеннисон. – Это значит, что голосовать против того, что предложила Великая Гарпия, слишком опасно. Куда опаснее, чем если кто-нибудь из непосвященных случайно наткнется на то, чего ему знать не надо».
– Нет, мадам председательница никогда не согласится, чтобы полиция и газетчики ходили за ней по пятам. И Ульман не согласится, и Руис, а уж Льюис – и подавно.
– Может, и согласятся. Если определится тенденция.
Снова наступило молчание – на этот раз оно было еще дольше и глубже. Наконец Пейдж заговорила:
– Тенденция может определиться. При некоторых условиях.
– Может быть, ты об этом позаботишься? Если подумать, я полагаю, что даже еще один такой случай уже будет статистически значимым. А если он случится с кем нужно, это заодно решит для нас множество других проблем.
– Я поговорю кое с кем из членов Совета о твоем предложении. То есть о потемкинских деревнях. И о том, что нужно отдать приказ всем ячейкам прекратить всякую деятельность впредь до уведомления. – Она помолчала. – Как ты думаешь, сможем мы это провернуть?
Он не понял, какой именно из его планов она имеет в виду.
– Наверняка. Я в тебе не сомневаюсь.
И он положил трубку.
Он действительно в ней не сомневался. Из нее получится прекрасный Сьюард при нем, Линкольне. Эта мысль доставила ему некоторое удовольствие, но потом он вспомнил, чем кончил Линкольн, и выкинул ее из головы.
– А если ничего не получится, – произнес он вслух, – я всегда могу призвать на помощь Флетчера Окса.
Он вернулся в столовую. Карин терпеливо ждала у сервировочного столика, на котором под портативным инфракрасным обогревателем стояла его тарелка. Карин была женщина плотного сложения, с округлыми мышцами под гладкой кожей. В ней не было ни грамма лишнего – лишь аппетитная мягкая прокладка во всех нужных местах. Он позволил себе с восхищением задержать взгляд на ее фигуре под форменной одеждой французской горничной, на ее ногах в черных ажурных чулках и туфлях на высоком каблуке. Он представил себе, как она выглядит без формы (для чего не нужно было чересчур сильного воображения) и какие разнообразные штуки они могли бы проделать вместе (что открывало для воображения большой простор).
Он сел за стол и положил на колени салфетку. К его огорчению, она легла совершенно ровно.
– Я готов, – сказал он.
Карин принесла ему тарелку, которая стояла на сервировочном столике. При этом, повернувшись к нему спиной, она низко нагнулась над столиком и потом так же низко склонилась, когда ставила тарелку перед Кеннисоном. Она прекрасно знала, что это ему нравится. Знала и то, что почти все это ни к чему.
«Мне грозит опасность, – подумал он, – и моим людям тоже». Он вспомнил, что двое слуг Бентона погибли вместе с ним. Здесь не должно случиться ничего подобного. Не отослать ли их в какое-нибудь безопасное место? Он не мог допустить, чтобы кто-то причинил вред прекрасной Карин, или умнице Беттине, или веселой Рут-Энн, или скромной горничной Грете. Он представил себе, как они вместе с ним заперты в горящем доме, как кричат от страха, прижимаясь к нему, а языки пламени подкрадываются все ближе. Или как разъяренная толпа гонится за ними, как их избивают, как забавляются с ними неумытые, грубые рабочие.
Что-то в нем шевельнулось. Он бросил взгляд на салфетку, лежавшую на коленях. «Отлично, – подумал он. – Отлично».
Спустя некоторое время, снова взявшись за свою отбивную, он обнаружил, что она несколько пересохла.
Сара сидела, прислонившись спиной к стволу огромной ели, и задумчиво жевала полоску вяленого мяса. Вокруг стояла тишина. Лучи утреннего солнца пронизывали листву и косыми столбами падали на землю. Немного левее, в осиннике, она развела костер, чтобы сварить кофе: под осинами всегда много сухих веток.
