Но Прищепке все эти великосветские тонкости были непонятны. Она происходила из простого, незнатного рода, изъяснялась на кухонном диалекте, но больше молчала, потому что стоило ей открыть рот, как моментально с веревки падало белье.
Сделав несколько шагов по комнате, Прищепка вдруг увидела свою знакомую. Это была Нейлоновая Блузка, с которой Прищепка изредка встречалась на веревке.
— Здравствуйте, а вы как сюда попали? — спросила наивная Прищепка. При этом она по своей профессиональной привычке ухватила Блузку за ворот.
Блузка хотела ответить грубостью: вокруг было столько знакомых, и они могли бы подумать, что Прищепка ее приятельница или, чего доброго, родственница. Но Блузка не успела ничего сказать, потому что в разговор вмешался Галстук.
— Послушайте, Блузка, — сказал Галстук, — я вижу, у вас новая брошка. Это очень оригинально, — продолжал он, разглядывая Прищепку. — Я готов вам отдать за нее свою бриллиантовую булавку.
И Блузка, которая только что не знала, как отделаться от Прищепки, ответила:
— Нет, что вы, она мне самой нужна!
Слава об оригинальной «Блузкиной брошке» облетела всю комнату, достигнув самых высших сфер. И, глядя на Прищепку, маркиз Карниз шептал восторженно: «Бонжур, месье Абажур», — а месье Абажур сдержанно улыбался.
И только одна Прищепка ничего не понимала. Ловя на себе восхищенные взгляды, она робела, смущалась, не знала, куда себя девать. Она, бедняга, стала жертвой моды, о которой не имела никакого понятия.
На штатную должность в курятник был назначен Петух-массовик.
Это был дельный, опытный Петух. В свое время он подвизался в качестве штатного поэта в популярной газете «Быка за рога», потом возглавлял какую-то спортивную организацию, и вот теперь, в связи с развернувшейся кампанией за повышение вылупляемости цыплят, был брошен в курятник.
Петух собрал вокруг себя наседок и принялся разучивать с ними песню. Куры, взявшись за крылышки, ходили по кругу и пели:
Культурно-массовая работа была в полном разгаре.
Правда, куры с трудом выкраивали минутку, чтобы посидеть на яйце; правда и то, что цыплят с каждым днем вылуплялось все меньше.
Но это был единственный недостаток успешной борьбы за повышение вылупляемости.
Закончив свое высшее образование в лесу, Дуб, вместо того чтобы ехать на стройку, решил пустить корни в городе. И так как других свободных мест не оказалось, он устроился на должность Фонарного Столба в городском парке, в самом темном уголке — настоящем заповеднике влюбленных.
Фонарный Столб взялся за дело с огоньком и так ярко осветил это прежде укромное место, что ни одного влюбленного там не осталось.
— И это молодежь! — сокрушался Столб. — И это молодежь, которая, казалось бы, должна тянуться к свету! Какая темнота, какая неотесанность!
Скворец пошел на повышение: его назначили соловьем.
Сидит Скворец в кабинете и вникает в соловьиные дела: сегодня ему придется выступить на расширенном заседании заведующих секторами до, ре, ми, фа, соль и ответственных работников Управления по согласованию диссонансов. Остается только набросать выступление.
Скворец нажал кнопку, и в дверях неслышно появился начальник Соловьиного кабинета Воробей.
— Набросай-ка, голубчик, несколько нот по канареечному вопросу. Только, знаешь, в таком, мажорном духе.
Начальник Соловьиного кабинета вызвал к себе в кабинет свою заместительницу по работе среди женщин Ворону.
— Тут, товарищ Ворона, насчет канареек нужно что-нибудь придумать. Тащи сюда нотную энциклопедию и займемся…
Вечером Скворец выступал на расширенном заседании. Поклевывая лежащую перед ним плотную стопку бумаг, он начал: — Чик-чирик! Карр! Чик-чирик! Заведующие секторами и ответственные сотрудники Управления слушали, зевали, но не удивлялись: к таким выступлениям они давно привыкли. И во времена бывшего соловья Дрозда, и во времена Чижа, и во времена Зяблика, — всегда выступления на любую тему звучали одинаково: «Карр! Чик-чирик!»
И немудрено: ведь их всегда готовили старые, опытные работники Соловьиного кабинета Воробей и Ворона.
Расческа, очень неровная в обращении с волосами, развивала бурную деятельность. И дошло до того, что, явившись однажды на свое рабочее место, Расческа оторопела:
— Ну вот, пожалуйста: всего три волоска осталось! С кем же прикажете работать?
Никто ей не ответил, только Лысина грустно улыбнулась. И в этой улыбке, как в зеркале, отразился результат многолетних Расчески- ных трудов на поприще шевелюры.
В семье Сверла радостное событие: сын родился.
Родители не налюбуются отпрыском, соседи смотрят — удивляются: вылитый отец!
И назвали сына Штопором.
