После его смерти прошло шесть лет. И в тот день, когда мы были на кладбище, Мадаг вернулся, одетый просто, как одеваются наши старики. С собой у него не было ничего, кроме кожаной сумки через плечо. Куре сказала ему, что мы знаем, кто он, что мы его ждали. Мы не задавали ему никаких вопросов. Он поблагодарил нас, добавив, что встретится с нами в доме (он не забыл дорогу к дому, в котором вырос). Мы вернулись сюда. Пока мы шли, никто из нас не проронил ни слова. Но все гадали, что произойдет дальше, как поведет себя Мадаг, чего он потребует от нас, что расскажет нам.
Мадаг пришел два или три часа спустя. Спросил, сохранилась ли комната его дяди в том же виде, какой была при нем. Да, ответили мы ему, это было одно из последних распоряжений нашего мужа: ничего не трогать в его комнате, только заходить туда время от времени для уборки. Все его вещи должны были оставаться на своих местах до возвращения Мадага. И Мадаг расположился в комнате Кумаха – вон в той большой хижине, что стоит в стороне, возле лодки, ты только что проходил там. Отныне это была комната Мадага. С этого дня для него тоже началась другая часть его жизни, та ее часть, которую он провел с нами. Не знаю, какой по счету она была, второй или сотой. Возможно, у Мадага уже было несколько жизней до того, как он вернулся. Ни одна из нас не имела об этом ни малейшего представления.
Вначале мы боялись, что с ним нам будет трудно. Но мы ошибались: жизнь с ним оказалась простой. Все очень скоро прониклись к нему почтением. Конечно, в деревне нашлись такие, кто судачил о его прошлом. Но в целом все посчитали, что это человек исключительный. Настоящий мудрец. Его ученость, его знания о мире, о вещах видимых и невидимых, его дарования поднимали его на недосягаемую высоту. Это был достойный наследник Кумаха. Наши дети, которые приходились ему кузенами и кузинами, называли его Маам. В самом деле по возрасту он годился им в деды. Он быстро начал заниматься тем же, чем занимался его дядя. По утрам он принимал тех, кому требовалась помощь невидимых сил – после нескольких чудесных исцелений, которые он совершил в нашей деревне, о нем пошла, а потом стала быстро распространяться по округе слава. После обеда он усаживался под этим самым деревом и мастерил или чинил сети для деревенских рыбаков.
Он не был разговорчив, но его присутствие нас успокаивало. И все-таки было заметно, что в душе у него не всегда царит мир. В его молчании я угадывала большое страдание. Горькие воспоминания. Мы все трое это чувствовали. Но ни одна из нас не осмеливалась его расспрашивать. Мы помнили наказ Кумаха. Но, главное, глядя на него, мы понимали, что любые вопросы о его странствиях причинили бы ему боль. Мы не знали, какие испытания он перенес. Он так долго был в изгнании – целых полвека! – что, как мы считали, должен был оставить там какую-то часть себя. Всех, кого он знал и любил до отъезда, уже не было на свете. Спрашивать его, где он был все это время, значило напоминать, чего он лишился, пока отсутствовал. А может, даже упрекать его за это отсутствие. Поэтому мы ничего ему не сказали.
Было только две вещи, которые он прямо запретил нам делать. Во-первых, заходить в его комнату, когда он был там, а дверь была закрыта. Второй запрет касался книг: он не хотел видеть их в доме. То есть они могли там быть, но не должны были попадаться ему на глаза. Тому, кто захотел бы читать, следовало делать это в своей хижине либо во дворе в его отсутствие. За все то время, что он жил у нас, он ни разу не подошел к школе, потому что боялся увидеть там книги.
