В тайниках памяти полностью

Долгие годы в своих видениях я являлся себе таким, какой я сейчас, в этой комнате, – старым, с чувством легкой грусти пишущим за этим столом. Я толковал это видение как знак, что сумею завершить книгу своей жизни после «Лабиринта бесчеловечности». Я понимал свою грусть как печаль творца, завершившего труд, потребовавший от него крайнего напряжения сил. Но я ошибался. На самом деле – и я понимаю это только сейчас – видение показывало меня не в момент завершения романа, а в момент написания этого письма. Грусть, которую я сейчас ощущаю, вызвана не осознанием завершения книги, а ее незавершенностью. Я не закончу ее. Мне сто два года, и мне не хватит на это времени. Мне не хватает будущего. Этим кончает каждый ведун: ностальгией по будущему. Этим кончает провидец: печалью о будущем.

Но иногда печаль способна осчастливить. Вся моя надежда на тебя. Я ухожу. Сейчас, когда я готовлюсь сделать шаг во тьму, меня утешает мысль, что некто, то есть ты, чье имя мне неизвестно, но чье лицо я вижу, прочтет эту книгу и, быть может, что-то из нее извлечет. Я не хочу исчезать полностью. Я хочу оставить след, даже если он будет незавершенным. Это моя жизнь.

Сумерки сгущались, и река мало-помалу приобретала цвет потемневшей меди, как будто солнце растворялось в воде. Я медленно вошел в воду и остановился.

За два последних дня я несколько раз прочитал рукопись Мадага. Это было не продолжение «Лабиринта», а автобиография, местами напоминающая дневник. Начало текста великолепное. Я был уверен, что держу в руках тот самый шедевр, который мечтал найти. Но через несколько страниц все изменилось: книга начала терять ориентиры и так и не выбралась на верный путь, как если бы Мадаг под воздействием времени, событий и обстоятельств своих скитаний не сумел удержаться на уровне, заявленном вначале. Некоторые страницы я читал с глубоким огорчением: в них просматривался крах некогда выдающегося писателя, у которого постепенно иссякают средства выразительности и талант. Думаю, он очень скоро понял, что с ним происходит, но не хотел сдаваться. Иногда среди неровного текста попадались блестящие страницы или отдельные фразы, возникал впечатляющий образ, открывалась картина, слышалась музыка; и в эти мгновения Мадаг поднимал меня над землей, напоминая, на что он способен. Но эти краткие вспышки, перед тем как погаснуть, лишь подчеркивали непроглядность окружавшей их литературной мглы.

Последние страницы, достойные внимания, были датированы сентябрем 1969 года. Мадаг, находящийся в это время в Буэнос-Айресе, собирается в Боливию, где надеется найти человека, которого уже двадцать лет разыскивает в Латинской Америке. Это некий Йозеф Энгельман, бывший офицер СС. После войны Энгельман бежал в Южную Америку, но до этого, в 1940-е годы, они с Мадагом были знакомы. Мадаг пишет, что в 1942 году в Париже Энгельман арестовал и пытал его друга Шарля Элленстейна, которого затем отправили в концлагерь в Компьене, а оттуда в Маутхаузен.

С 1969 года и до своей смерти в прошлом году, то есть в течение почти полувека, Мадаг пишет нерегулярно. Он заносит в свой блокнот краткие заметки, иногда записывая их неразборчиво. Сначала он рассчитывает быстро отловить Энгельмана в Боливии. Но тому еще долгие годы удается скрываться. Мадаг находит его только в 1984 году в Ла-Пасе. Не приводя никаких подробностей, он лишь констатирует, что давняя распря между ними разрешилась «самым отвратительным и жестоким образом». Потом он на два года уезжает в Париж, перед тем как в 1985 году вернуться в Сенегал. Он мало рассказывает о своем втором парижском периоде. Правда, упоминает бар на площади Клиши, куда «иногда заходил один, чтобы вернуть себе ощущения прошлого». Он ни разу не приводит название бара. Это мог быть «Вотрен», но мог быть и любой другой бар, работавший на площади Клиши с 1984-го по 1986 год.