Лиза, сидевшая у раскрытого рояля, надула губы.
– Папа, мы когда-нибудь поедем в Россию или вечно будем скитаться по чужим странам? В Харбине говорят, что после войны русским эмигрантам разрешат вернуться в Россию. А мы куда-то убегаем.
«Разрешат, только не мне», – желчно подумал атаман.
– Лиза, тебе не понять тех обстоятельств, в которые поставлен я. Вся моя жизнь была посвящена борьбе с большевиками. И поэтому со мной…
– Но это же было в гражданскую войну.
– Не-ет, – усмехнулся Семенов. – Нет, нет. Мне нельзя оставаться. А вы, значит, не хотите в Шанхай, к брату Святославу? – Он взглянул на Лизу, которая тихонько постукивала пальцем по клавише, потом на Таню – светловолосую и высокую, молча стоявшую у окна со скрещенными на груди руками.
– Брата Святослава мы плохо знаем, а в Шанхае нам делать нечего, – не оборачиваясь, твердо сказала Таня.
– Папа, поедем лучше в Россию. – Лиза подошла и прижалась головой к груди отца, сидевшего на диване. – Ты покаешься, и тебе простят.
– А может, я не прощу! – вдруг взревел Семенов. Глаза его полыхнули лютой злобой. Он оттолкнул дочь. Таким они его еще не видели. Значит, не напрасно мать как-то назвала его извергом рода человеческого.
– Папа, – холодно и спокойно сказала Таня. – А если бы победила Япония, заняла Сибирь по Урал и тебя поставили бы вроде императора Пу-И, разве это была бы независимая «новая» Россия, о которой ты мечтал?
Семенов отвел в сторону глаза, насупился. Это был тупик, из которого он не находил выхода, когда раздумывал о своей будущей России.
– Ну, тогда бы я организовал борьбу против иноземцев и изгнал бы их из пределов российских.
– Значит, опять кровь? Опять гибель цвета России? Нет, папа, ты не прав. Вот сейчас родилась воистину новая, независимая Россия…
– Таня! Замолчи! – крикнул Семенов. Но дочь не унималась:
– …которая разбила всех врагов и стала великой державой!
– Кто научил тебя так рассуждать? Это не твои мысли! Лиза положила руку на плечо отцу.
– Мы, папочка, в Харбине читали такие советские книжечки, которые тебе и во сне не приснятся. А в последний день даже слушали Хабаровск.
Лиза не сказала, что они ходили к Пенязевым, встречались с Машей, которая в корне изменила у них представление о Советской России.
– А какую я песню слышала! – Лиза подошла к роялю и заиграла, напевая: – Легко на сердце от песни веселой…
Семенов стиснул ладонями виски. Нет, с ними невозможно разговаривать. И надо было отправлять их в этот крамольный Харбин! Разве их теперь переубедишь? И он пошел, как говорится, ва-банк.
– Так вот, голубушки, если не желаете в Шанхай, оставайтесь с богом. Я поеду один. – Он поднялся с дивана, направляясь в свой кабинет.
Таня не сдержалась:
– Ну и скитайся всю жизнь на чужбине, а мы поедем в Россию! Семенов остановился, метнул гневный взгляд на дочь, но ничего не сказал. Махнув в отчаянии рукой, прошел в свой кабинет и рухнул в кресло. В душе его все клокотало. «Какая тварь! Вся в мать – упрямую, ядовитую…» Когда расходились, та предрекла ему позорный конец. «В России было два Гришки: Отрепьев и Распутин. Ты – третий Гришка – душегуб. Тебя ждет их участь…»
Однако, взвешивая разговор с дочерьми, он не мог не признать горькую правду. Да, он заблуждается в отношении «грядущей» России и, может быть, несправедливо осуждает настоящую. Умом, конечно, он понимает все ее достижения, но сердцем не хочет принять. А что касается Шанхая, то хоть он и заявил, что поедет один, но сделать этого не сможет. И не потому, что верит в помилование. Нет, просто благоразумнее остаться здесь, не обрекать детей на скитания. Что бы там ни было, его жизнь уже прожита, а у них…
Вечером приехал тот же офицер из военной миссии, Семенов твердо сказал ему:
– Передайте господину капитану – я никуда не поеду. Офицер взбеленился:
– Вы что же, господин атаман, решили сдаться большевикам?
– Как я поступлю – это мое личное дело. Поэтому обо мне не беспокойтесь, спасайтесь сами.
Семенов ждал прихода советских войск. Все, что нужно было взять с собой, он подготовил, а ненужное уничтожил. Сжег папки своей переписки с государственными деятелями разных стран, многочисленными агентами, собственные мемуары (печатные и рукописные), газеты и журналы, в которых он поносил большевиков.
Когда-то, покидая Россию, атаман вывез вагон царского золота и переправил его в токийский банк. Много тогда белогвардейского отребья кормилось его подачками. Погрели руки и японцы. А теперь он поедет в Россию (если это нужно будет советским) только с одним чемоданом белья…
