— Не пришлось, товарищ капитан. Теперь уж когда на фронт поеду, так, может, загляну.
Сидоров укоризненно покачал головой.
— На фронт рвешься, а кто будет Восток охранять? На доброту японцев пока не можем рассчитывать: по-прежнему держат большие силы на границе, провоцируют. Месяц назад напали ночью на заставу, захватили двух солдат и офицера. Так что…
— Неужели Сталинград их ничему не научил?
— Может, чему-то и научил, но намерений своих не оставляют.
В тот же день Арышев принимал взвод. В узком проходе между нар в одну шеренгу были выстроены бойцы. Остававшийся за командира взвода старший сержант Старков — пожилой, с пышными усами — долго выравнивал строй, отчитывал бойцов за неряшливость. Ему хотелось представить их новому командиру опрятными, подтянутыми.
Арышев с нетерпением ждал окончания этой процедуры. Приближалась минута, о которой он много думал. И, как это бывает у молодых учителей перед первым уроком, его охватило волнение — сможет ли он показать себя таким, каким должен быть офицер?
Наконец, Старков доложил, что взвод построен. Арышев подошел к бойцам. На лице его выступил румянец, как когда-то у доек» перед классом.
— Товарищи, как вы уже догадываетесь, с сегодняшнего дня я буду вашим командиром. — Он мельком окинул притихший строй, переступил с ноги на ногу. Двадцать пар глаз неотступно смотрели на него, следили за каждым движением. — Опыта в работе я еще не имею, но думаю, что общий язык сумеем найти…
— Найдем! — выкрикнул кто-то на левом фланге.
Лейтенанта будто холодной водой окатило. «Общий язык… Черт знает, что несу. Офицер, называется»…
Но в голову, как назло, ничего не шло. Куда девались те простые слова, с которыми он собирался обратиться к своим будущим подчиненным?
— Вы у нас временно или постоянно?
— А когда нас на фронт направят?
Арышев вспомнил наказ комбата: «Берите их сразу в руки, а то поздно будет».
Волнение его перешло в раздражение. Плотно сжав губы, он поднял прищуренные глаза.
— Насколько мне известно, вопросы задают по одному, а не хором. — Строгий тон лейтенанта заставил всех смолкнуть. — А на фронт, к вашему сведению, направляют только дисциплинированных. У вас же я таких не вижу.
— По-вашему, мы всю войну должны здесь сидеть? — А кто воевать будет?
Больше всех возмущался молодой веснушчатый боец на левом фланге. Пряжка на его гимнастерке сбилась в сторону, на одной ноге спустилась обмотка.
— Прекрати, Шумилов! — одернул его Старков. — Патриот нашелся! А кто будет здесь служить? Небось, самураи не лучше фашистов!
На тонких скривленных губах солдата заиграла лукавая усмешка. Глаза озорно блеснули.
— Ну и сиди тут, тренируйся: «Лежа, одно и то же, прицел вчерашний!»
По строю покатился смешок.
Арышев шагнул в сторону левого фланга..
— Верно сказал старший сержант, что самураи не лучше фашистов. Поэтому здесь такой же фронт, как на Западе. Правда, тут мы не наступаем, а готовимся к обороне, но если потребуется…
— На голые сопки мы каждый день наступаем, — съязвил Шумилов.
— Значит, отлично натренировались, хоть сейчас в бой. Так, что-ли?
— Так или не так, а воевать сможем.
— Что ж, посмотрим завтра, на что вы способны…
Больше никто не бросал реплик. Арышев чувствовал себя увереннее. Теперь он не подыскивал удачных фраз, говорил спокойно и просто.
— Какими бы я хотел видеть вас, товарищи? — Он взглянул на левый фланг, где стоял со спущенной обмоткой Шумилов, а рядом с ним — два бойца с грязными подворотничками. — Конечно, не такими, как сегодня.
Вечером, когда в казарме прошла поверка, Арышев с командирами взводов своей роты шел в Копайград (так офицеры называли место расположения своих квартир). Копайград находился у подножья сопки, в полукилометре от солдатских казарм. Прямая дорожка тянулась к землянкам, дымившим в вечерних сумерках.
Офицеры шагали неторопливо, раскуривая самокрутки. Справа от Арышева шел лейтенант Быков, невысокий, кряжистый. Он был уже в годах, но держался бодро. Говорил, что на работе еще заткнет за пояс молодого. Его мускулистые руки и сухощавое лицо с острым подбородком были искраплены синеватыми порошинками — следами многолетнего шахтерского труда. Когда немцы стали угрожать Донбассу, Быков покинул забой и вместе с товарищами ушел защищать родную землю. О дальнейшем его пути без слов говорили шрам на щеке да награды на груди.
— Не нравятся мне эти сопки и пади, — говорил он Арышеву. — Хотя тут и пули не летят и снаряды не рвутся, но я бы не согласился всю войну здесь сидеть. К тому же японцев я никогда не видел, к забайкальским ветрам не привык.
— Привыкнешь, Илья Васильевич. Не ты первый, не ты последний, — пробасил лейтенант Воронков, высокий, с ласковыми черными глазами и тонким носом с горбинкой. — А фронтовики и здесь нужны.
За разговорами подошли к землянке. Быков опустился на две ступеньки вниз, открыл дверь. Офицеры вошли в тесную прихожую с умывальником и кирпичной плитой. Крутнув колесико медной зажигалки, Быков осветил узкую комнату с топчанами около стен и небольшим столом между ними, зажег коптилку. Под потолком зажужжала муха, где-то, забившись в щель, скрипел сверчок.
