Началась тренировка. Бронебойщики парами сидели в окопах и наблюдали за полем «боя». Метрах в двухстах двигался по фронту «танк». Несколько секунд он шел в одну сторону и исчезал в траншее, затем — в другую и снова исчезал. За это время стрелок, лежавший в окопе, должен был определить расстояние, скорость движения, взять упреждение и выстрелить.
Проворнее всех действовал Шумилов. Старков сначала втянул его в работу по изготовлению «танка», потом солдату захотелось лучше других поразить его из ружья.
Когда на стрельбище пришел Незамай, он остался доволен организацией занятий по огневой подготовке.
— Это ты умно придумал, голубчик! Пусть тренируются.
— Думаем после тренировки к боевым стрельбам перейти.
Незамай задумался. «Ишь ты, прыткий какой! Узнают о твоей затее, еще заставят изготовить несколько таких мишеней. Тебе слава, а мне хлопоты».
— Вряд ли мы сможем это сделать. Почему? Потому что положенный лимит патронов уже израсходован, а больше не разрешают выписывать. Подождем до осени. Тогда рота снова будет проводить стрельбы по расписанию.
— До осени может много событий произойти.
— Ну, это не наша вина. Если прикажут, другое дело.
«Видно, не сваришь с тобой каши. Прав был Александр Иванович. Где же взять патроны? А может, Незамай не желает обременять себя? Поговорю-ка с комбатом».
Во время обеда Анатолий встретил в столовой Померанцева. Когда-то Иван сказал ему: «Держи со мной связь — полный порядок будет». Почему бы не посоветоваться с ним? Правда, последний раз в клубе у них был не весьма приятный разговор. Но это не относилось к служебным делам.
Иван, как всегда, был любезен, приветлив.
— Что ж не заходишь, земляк? У меня найдется и выпить, и закусить. Жизнь нужно освежать, иначе она заплесневеет, как вода в болоте… А с «Голубчиком» как у тебя, лады?
— Боюсь, что скоро разладится.
— Почему?
— Больно уж нерешительный он — без приказа шагу не шагнет. Предложил провести во взводе стрельбы из пэтээр — отказал.
Померанцев ощупал гладко выбритый подбородок.
— По-моему, он прав. Зачем создавать себе лишнюю работу? Что бы подготовить Вавиловых и Даниловых, сколько надо пота пролить.
— А ты знаешь, они здорово изменились. Конечно, поработать пришлось.
Иван рассмеялся.
— Работа дураков любит. Ты извини, земляк, но это факт. Дальше говорить было не о чем. Анатолий пожалел, что рассказал о своих взаимоотношениях с Незамаем. До этого он еще допускал мысль, что Померанцев как-то изменился. Теперь понял, что они по-прежнему разные. Иван посоветовал:
— Выбрось ты из головы эту затею со стрельбой. Что тебя за это к награде представят?
Но Анатолий в тот же день встретился с комбатом. Слушая его, Сидоров то удивлялся, то негодовал — слишком нелепы были мотивы отказа Незамая.
— Да, мы ограничиваем расход боеприпасов, но если бойцы не стреляли да еще сами изготовили мишень, тут надо идти навстречу. Ладно, я поговорю с командиром роты.
На следующий день после обеда Незамай передал Арышеву, что завтра взвод может стрелять — патроны разрешили выписать. Чувствовалось, что делает он это под нажимом.
Медленно пробуждался день. На посветлевшем небе потухали далекие звезды. Туман затопил всю падь, опутал сопки косматой пеленой, и только местами проступали очертания их вершин. Солнца еще не было видно, но в розовеющем небе занималось утро.
Арышев встал, наскоро сделал физзарядку и поспешил в казарму, чтобы успеть к подъему. Это туманное утро напомнило ему далекую сибирскую деревню, где прошло его детство. Бывало, на зорьке, когда еще по лугам стелится туман, по пояс мокрый от росных трав, он пробирался с «тулкой» в руках к заросшему кустарником озеру. Заняв удобную позицию, с трепетом в груди ждал, когда жирные крякуши выплывут из камышей. Иногда он подолгу любовался их удивительным оперением, не смея пошевелиться. Потом, спохватившись, стрелял…
Внезапно мысли Арышева были прерваны звонкими ударами в рельс. Сразу же в разных местах послышались громкие голоса дневальных — в казармах начался подъем. Подходя к своей землянке, Анатолий услышал один за другим три винтовочных выстрела. Из-за казармы выскочил Степной, торопливо, будто за ним кто гнался, сообщил:
— Товарищ линтинант, сегодня наши войска освободили родной город Шумилова. Вот он там и…
— Что там?
— Салютует!
В это время вышел Шумилов с винтовкой в руке.
— Вы что делаете? Кто вам разрешил стрелять в гарнизоне? Солдат опустил голову, виновато промямлил:
— Это же в честь освобождения моего города… Радость-то какая!
— Радость разделяю, а за нарушение порядка объявляют три наряда вне очереди. Сейчас же отнести оружие!
Шумилов повторил: «Есть, отнести» — и помчался в казарму.
«Ну злодей! До чего додумался. Даже патроны где-то достал. Ох, будет мне за него».
У входа в казарму лейтенант услышал голос Целобенка. Грубо, с издевкой он кого-то распекал, пересыпая свою речь избитыми армейскими ругательствами: «разгильдяй», «разболтанный», «расхлябанный».
«Есть же такие, для которых брань является наслаждением, — подумал Анатолий. — Кого это он? Уж не моего ли…»
