Бойцы побросали лопаты и кирки, окружили командира роты. Лейтенант вынул портсигар, начал угощать всех табачком, спросил:
— Не слышали последние новости? Второй фронт открылся.
— Наконец-то! А то уж весь мир заждался! — радовался Веселов.
— Мать честная! Теперь Гитлера с двух сторон жать будут, — ликовал Быков. — Глядишь, к осени и «хенде хох» закричит.
Веселов, выпустив изо рта дымок, сказал:
— Илья Эренбург писал в газете, что путь солдата домой лежит через Берлин. Это у тех, кто на Западе, а у нас?
— А у нас через Харбин, — вставил Шумилов.
— Как японцы себя ведут? — спросил Арышев.
— Притихли, не лезут больше. И ночью свет в городе не зажигают. Видно, нас побаиваются, — объяснял Шумилов. — А мы все стараемся, оборону создаем. Зачем?
— А ты знаешь, что у них на уме? — вспылил Старков. — Сегодня притихли, а завтра заревут: «Банзай!» Думаешь, зря большую армию держат?
Соседние подразделения стали уходить к месту расположения батальона.
— Пора на обед, — распорядился Быков. — Строиться по взводам! Вскоре рота собралась в лощине, где стояли в два ряда палатки.
Тут же по соседству дымила походная кухня.
Арышев привез из полка почту, раздал бойцам. Сам тоже получил два письма от Тани. Одно начиналось стихами:
«Здравствуй, дорогой, родной, любимый, Мой хороший, ненаглядный мой.
Полететь бы птицей быстрокрылой, Чтоб скорей увидеться с тобой.
Мне в твои глаза бы наглядеться, Не стыдясь, тебя расцеловать, И теплом той встречи обогреться, А набравшись силы, снова ждать…
Милый, прошу не смеяться: писала не столько умом, сколько сердцем».
Другое письмо было в прозе.
«Я как-то говорила тебе, что побеждает тот, кто умеет ждать. Конечно, ждать не легко, но я уже к этому привыкла. Порой такая навалится тоска, что готова убежать куда-нибудь. Но как представлю, что бы ты подумал, взглянув на мою мрачную физиономию, и на душе становится веселей. А когда случается какая-нибудь служебная неприятность и так испортится настроение, ну хоть реви, опять вспоминаю о тебе, твои слова, которые ты говорил солдатам: «Выше голову держи, грудь колесом — орлом будешь!»
Иногда думаю, а правильно ли я делаю? Как бы он поступил в таком случае? И знаешь, это оберегает меня от неверных поступков».
На следующий день на рубеж приехал новый командир дивизии полковник Громов — высокий, мускулистый, светлолицый. На фронте Громов командовал дивизией, которая участвовала в операции на Курской дуге, освобождала Харьков и другие города.
Офицеры говорили:
— Не все от нас брать, надо и к нам посылать.
— У нас брали неопытных, а возвращают обстрелянных. Для чего это делалось, было всем понятно.
Громов осмотрел оборонительные работы и собрал офицеров. Все ждали, что комдив будет ругать за недостатки, которые увидел, заставит многое переделывать, усовершенствовать. Но полковник заговорил о другом.
— До сих пор наша армия вела бои только одной рукой, а вторую держала наготове, чтобы дать отпор в случае нападения восточного соседа. Однако и одной рукой наши войска сумели обратить вспять фашистские полчища. Вторая рука — это забайкальцы и дальневосточники. Все эти годы вы зарывались в землю, укрепляли границу, а японцы злорадствовали и провоцировали конфликты. Сейчас они реже устраивают провокации, больше подумывают об обороне. Мы тоже меняем свою тактику и стратегию. Хватит зарываться в землю и ждать нападения. Пора приступить к отработке наступательных боев. Видимо, в скором будущем встанет необходимость разрешить дальневосточный вопрос — ликвидировать третье колесо на пресловутой оси Рим — Берлин — Токио. К этому мы должны быть готовы.
Офицеры переглянулись, оживленно загудели. Громов продолжал:
— На днях мы будем проводить дивизионные тактические учения: отрабатывать марш, штурмовать опорные пункты, прорывать укрепленную полосу обороны. Лучшее, что накоплено у нас в боях с немецкими захватчиками, мы должны взять себе на вооружение применительно к нашим условиям. Приказываю приостановить оборонительные работы на границе и возвратиться на зимние квартиры.
Какагаши — дачное местечко на берегу Желтого моря близ Дайрена[7]1. Этот живописный уголок, утопавший в зарослях белых акаций и вечнозеленых кипарисов, Семенов избрал местом постоянного жительства. В 1932 году недалеко от песчаного пляжа на склоне горы он выстроил кирпичный трехэтажный особняк и жил в нем со своей семьей.
…Ранним майским утром, когда солнце только что выплыло из-за моря и купало свои лучи в дымящейся глади, Семенов вышел из спальни на большой полукруглый балкон. Тучный, в белой сорочке, в светло-серых шортах, он постоял с минуту, полюбовался морем и зашагал вниз по лестнице.
За горой, в долине, простирался фруктовый сад, который обслуживали наемные китайцы. Тут же была конюшня, где содержались атаманские лошади. Бывший казак не расставался с конями, радел о них, часто выезжал на прогулку верхом. Вот и сейчас он нежно гладил лоснящуюся шею своей любимицы, рыжей кобылицы Машки. Раздувая розовые ноздри, Машка топталась на месте и тихо прерывисто ржала, как бы на что-то жаловалась хозяину.
