Тот августовский вечер был дивно хорош. Так хорош, что хотелось выйти из душного дома в полный вечерней прохлады сад, пройтись сквозь густые сплетения ветвей яблонь и вдохнуть дивный аромат цветника, так сладко дурманящий голову. А если прислушаться, то можно было услышать тихие и слегка грустные напевы крестьянских девушек, прогуливавшихся стайками у речки после дня жатвы в поле.
— Ой, гулены-гулены, — укоризненно качая головой, вздыхала, всякий раз услыхав их голоса, Агнешка. — Абы ни нагуляли бы сябе чаго.
— Прикуси язык, Агнешка, — следовал всякий раз за репликой старой няни строгий выговор от Анны Степановны, а молоденькие барышни при этом тихонько хихикали над своим рукоделием и переглядывались, потому уже знали, что речь идет о «жутко непристойном». Лишь Марина не поднимала головы от рукоделия, никак не реагируя на происходящее. Ведь повторялось это из вечера в вечер уже почти три месяца, и она просто-напросто привыкла к этому ежевечернему ритуалу.
Марина сделала последний стежок на вышивке и отложила ее в сторону.
— Маменька, позвольте мне удалиться, работа закончена.
Анна Степановна подняла голову от книги и внимательно посмотрела на старшую дочь. Та не отвела глаз, глядя матери в лицо. Они обе знали, что Марине до смерти надоело сидеть здесь и рукодельничать, что она с большим удовольствием убежала бы в дышащий вечерней прохладой в сад. Тем паче, недавно с почтовой станции привезли письмо для Марины от ее близкой подруги, Жюли Арсеньевой, вот и торопилась Марина скрыться от лишних глаз.
На какое-то мгновение девушке показалось, что мать не позволит ей удалиться, придумав какое-нибудь новое задание, но вот он — короткий, прямо царственный кивок, и она свободна. Быстро опустившись перед маменькой в книксене (Анна Степановна настаивала даже в узком семейном кругу придерживаться манер), Марина прошла в столовую, где на подносе лежало столь желанное письмо Юленьки. Схватив заветную бумагу, девушка уже не стала сдерживать себя и короткими шажками, насколько позволял кринолин, побежала через сад в свое любимое местечко — на качели у старой березы. Она обожала это тихое местечко в саду, где она была скрыта от глаз маменьки и дворни густо разросшимися кустами жасмина и сирени. Только здесь, на этих качелях, она могла остаться наедине со своими мыслями, где она либо просто читала, либо вовсю предавалась мечтам.
Мечты… Это все, что осталось на удел Марины, старшей дочери мелкопоместного дворянина, имевшего имение столь далеко от столичной жизни и не обладающего ни малейшими средствами, чтобы исправить сие положение. Правда, Марину это обстоятельство скорее устраивало, чем нет. Ей не особо полюбился высший столичный свет, где, по ее мнению, вовсю процветали жеманность, раболепие перед чинами, титулами и количеством душ, лицемерие, обман…
Зато ее маменьку, в дни ее молодости вовсю блиставшей на балах Петербурга, невозможность ныне снова стать частью той, другой, такой блестящей жизни, очень расстраивала.
Анна Степановна, мать Марины, была дочерью генерала Голышева, человека, имеющего высокий чин и небольшое, но достаточное для безбедной жизни состояние. Благодаря своей привлекательной внешности и приданому, она могла претендовать на хорошую партию. Но на свою беду на одном из балов, она познакомилась с молодым офицером Ольховским. Любовь вскружила ей голову и толкнула на безумства: офицер Ольховский, хоть и происходил из старинного шляхетского рода Белой Руси, но был беден. Все, что у него было, — небольшое имение Ольховка в Минской губернии, не приносившее особого дохода после войны 1812 года, когда было разграблено французами. Безумством со стороны Анны Степановны было презреть волю батюшки, запретившего ей даже на шаг приближаться к молодому Ольховскому, и бежать с ним из дома. Тайное венчание довершило картину ее падения. Генерал проклял непутевую дочь и поклялся, что никогда она более не переступит порог его дома и не получит ни копейки от него. К несчастью, молодых влюбленных Голышев обещание свое сдержал, и даже рождение детей, его внучек, не смягчило его сердца. Он скончался, так и не простив своей дочери неповиновения, даже не позволив ей проститься с ним перед смертью. Дом и его состояние отошло его бездетной сестре.
