«Надо лишь привыкнуть. Потом пойдет как по накатанной», — говорила Марине ее мать, Анна Степановна, перед днем венчания.
Надо лишь привыкнуть…
Внезапно ей захотелось взглянуть на дочь, и она поднялась с колен, прошла в детскую. Леночка спала, улыбаясь во сне. «Анелау бачыць [240]», — говорила о таких улыбках Агнешка, и Марина, вспомнив об этом, вдруг подумала, приходит ли к ее дочери Сергей во снах. Ей бы очень хотелось, чтобы дочь хотя бы так увидела своего настоящего отца, пусть даже не зная о том, кем он ей приходится.
Марина не могла удержаться и коснулась пухленькой щечки указательным пальцем, нежно поглаживая мягкую кожу. Леночка сморщила лобик недовольно, и сердце Марины кольнуло иглой. Так морщился во сне Сергей, когда она гладила его по лицу. Как ей забыть его, коли перед глазами всегда будет его маленькая копия? Разве это возможно?
********
За день до Воскресения, как и обещались, прибыла семья Марины в полном составе, на двух каретах покойной тетушки. Теперь уже и вовсе собственных — по завещанию Софьи Александровны Ольховским отошел дом со всей дворней и землей, а также денежные средства в виде содержания, которое будет выдаваться поверенным в начале каждого года. Девочки и приемный сын, господин Заболотнев, получили по определенной денежной сумме, а Марине лично тетушка отписала кроме того небольшое имение под Рязанью, переданное в дар ее деду, генералу Голышеву, еще государыней Екатериной Алексеевной. Осознание того, что она не бедствовала бы, не выйдя замуж Воронина, приносило Марине лишь горечь, ведь она могла бы и не вступать брак, а уехать в это имение и жить там, растя своего ребенка одна. Ах, если бы знать об том ранее…
Грешные мысли, одергивала себя тут же Марина. Да и как бы я судилась с господином Заболотневым? Ведь он подал иск о признании завещания «нечестным», как и полагала справедливо Анна Степановна. Но теперь, с покровительством его сиятельства графа Воронина, флигель-адъютанта Его Императорского Величества, этот судебный процесс был нестрашен ее семье.
Именно поэтому Анна Степановна так радостно смеялась, расцеловывая своего gendre [241], встречавшего их на крыльце усадебного дома вместе с супругой.
— Ах, mon cher ami, как же я обожаю этот сельский воздух! — восклицала она, улыбаясь Анатолю, а Марине лишь только оставалось дивиться ее улыбкам, ведь в Ольховке маменька только и делала, что повторяла, как она ненавидит деревню. Но разве можно сравнить их старенький бревенчатый дом в Ольховке и этот громадный особняк?
К удивлению Марины, ее родные даже не внесли какого-либо изменения в ее привычную жизнь. Папенька, мельком взглянув на внучку, покинул женское общество вместе с Анатолем ради завода борзых и гончих, что был в усадьбе, где и пропадал там почти время визита, ведь охотничьи собаки всегда были его страстью. Сестры же удалились кто куда — Ольга читать в беседку у пруда, остальные сестры незаметно попрятались, видимо, по своим комнатам. Лишь Анна Степановна сначала долго была в детской вместе с Мариной, напряженно вглядываясь в девочку у нее на руках. Потом, видя, что дочь не расположена к разговорам, прекратила попытки завязать беседу и ушла к себе, ссылаясь на мигрень.
Марина же, понянчив дочь до времени ее кормления, передала Леночку кормилице и вышла в парк, где ее уже ждал немец Одлерберг, привезенный Анатолем садовник. Весь день, даже пропустив обед, она занималась садом и парком, что намеревалась обновить с помощью иностранного специалиста. Они вместе обошли всю землю под парковым комплексом, планируя, споря или соглашаясь. Одлерберг предложил графине построить оранжерею, чтобы иметь и зимой свежие фрукты, а не привозить их из Петербурга. Еще было намечено расширить немного зимний сад — Марине показалось, что будет очень красиво устраивать там небольшие балы или рауты.
Лишь за ужином вся семья собралась за столом. Не было только Лизоньки, средней сестры Марины, что удивило хозяйку, а Анну Степановну заставило напряженно замереть.
— У сестры приступ мигрени, — извинилась за ту, краснея, Софи.
После ужина прошли в диванную, где стояло фортепьяно, и Софи, обладавшая дивным сопрано, спела несколько романсов. Марина всегда в глубине души немного завидовала голосу сестры. Станет она постарше, отбою не будет на вечерах от просьб «уважить и усладить слух». Лиза и Ольга прекрасно рисовали акварели. А вот саму Марину Господь не наделил никаким талантом, кроме ума и способности к языкам. Хотя лучше б первого было поменьше, как у Лизы, может, в этом случае Марину меньше мучили бы сомнения и размышления.
Около одиннадцати, когда за окном стали сгущаться сумерки, вся компания разошлась по своим комнатам — завтра нужно было рано вставать на праздничную службу в церкви. Анатоль безмерно удивил Марину, проследовав за ней в ее половины.
— Я не намерен сегодня делить с вами ложе, — проговорил он, заметив ее недоумение. — Вернее, намерен, но не в библейском смысле. Я хочу лишь разделить с вами сон, только и всего. Так вы быстрее привыкнете ко мне.