Марина вдохнула вечерней прохлады, и у нее тотчас слегка закружилась голова от дивного цветочного аромата, коим был наполнен воздух. А может, от выпитого шампанского, усмехнулась она и запахнула плотнее легкую шаль, стремясь прикрыть обнаженные плечи. Она ступила на дорожку и направилась прочь от усадебного дома, к беседке, что белела вдали, но ей тут же пришлось изменить направление своей прогулки, разглядев в ней очертания двух фигур, прильнувших друг к другу. Тогда Марина направилась по боковой дорожке, аккуратно ступая по маленьким камешкам, которые она ощущала сквозь легкую подошву туфель. До нее донеслись из распахнутых окон усадьбы звуки вальса, и она мысленно унеслась по волнам музыки в прошлое, неожиданно вспомнив, как получила как-то зимой корзину, полную цветов чубушника, ароматом которого нынче так пропитан воздух. Маленькие белые цветы… Ими же она украсила голову, когда шла под венец в небольшой деревянной церквушке…
Марина остановилась и подняла вверх голову, найдя глазами созвездие в форме буквы «М».
«… — Когда ты затоскуешь обо мне, посмотри на небо, на эти звезды. И я буду смотреть на них везде, где бы я ни был, буду думать о тебе. И мы снова будем вместе чрез них, даже на большом расстоянии. Пусть даже в мыслях. Ведь я никогда не оставлю тебя, никогда…»
Внезапно прямо рядом с ней раздался хруст камешков под каблуком сапога, и Марина, вздрогнув от неожиданности, отвела взгляд от неба, усыпанного звездами, и успела заметить, как ней вдруг шагнула мужская фигура. Мужчина взял ее ладонь и резко поднес к губам, что-то неразборчиво шепча.
— Что вы себе позволяете? — возмутилась Марина, стремясь успокоить бешено бьющееся сердце, которое пустилось вскачь от неожиданного вторжения в ее уединение.
Бехтерев поднял на нее глаза, но руки ее из своих пальцев не выпустил, продолжая удерживать ее в плену.
— Вы сводите меня с ума, — страстно прошептал он, и Марина усмехнулась, заслышав такой явный упор на этих словах. Ей было это знакомо, она не впервые сталкивалась с подобным за годы, что провела в свете. «Влюблен, потому что положено быть влюбленным», называлось это состояние. Многие молоденькие офицеры выбирали себе предмет для поклонения среди светских дам, подобно средневековым рыцарям, влюбляясь не в объект их симпатии, а в само чувство влюбленности.
— Прошу вас, позвольте мне уйти, — попросила Марина, но поручик не последовал ее словам, а снова поднес ее ладонь к губам, нежно целуя ее руку сквозь кружево перчатки.
— Laissez moi, je vous prie [341], — холодно проговорила Марина снова, переходя на французский.
Бехтерев поднял голову и пристально взглянул на нее.
— Разве ваш уход в сад не означал…?
— Mais non! [342]— возмутилась Марина и нахмурилась. Быть может, в Москве ее поведение по отношению к молодому Бехтереву, ее легкий и ни к чему не обязывающий бальный флирт мог быть воспринят совершенно по-другому, иначе, чем в столице? Но она так общалась не только с поручиком, но и с другими мужчинами нынче в зале, и не заметила, что была неправильно понята. — Я просто вышла подышать воздухом. Одна! Vous faites vous des imaginations! Laissez moi de ce pas! [343]
Бехтерев увидел по ее лицу, что она вполне серьезна сейчас, а не ведет какую-либо игру, и тотчас отпустил ее руку.
— Pardonnez moi, je vous prie, — произнес он, склонив голову. — Я был безрассуден нынче. Видно, мой разум затмила ваша несравненная красота. Il y a erreur [344]. Прошу покорно простить меня. Чем я могу загладить свою вину?
— Ах, оставьте же меня наконец одну! — вдруг вспылила Марина. Такой был прекрасный вечер, и вот так окончился! Ей стало немного дурно, закружилась голова. Да, он молод (на пяток лет моложе ее), но разве молодость может оправдать подобное оскорбление? Да и ей не следовало уходить в сад одной. Что могли подумать, заметив, как она выходит прочь из залы, сопровождаемая юным поручиком? Где была ее голова? Неужели свобода так вскружила ей голову, а благодушное настроение затмило разум?
Она взглянула на растерянного поручика, что стоял сейчас подле нее, переминаясь с ноги на ногу и краснея от осознания своего нелепого положения нынче. Здесь оба виноваты, и негоже ей повышать голос на Бехтерева.
— Ступайте прочь, в залу. Один, чтобы не вызвать неугодных толков, — проговорила Марина. — Я приду после. И более не подходите ко мне сегодня, слышите?
— А что же завтра? — огорчился Бехтерев.
— Allez vite! [345]— Марина невольно улыбнулась, заметив его разочарование, и подала ему руку, которую он с готовностью прижал к губам. — Быть может, завтра я прощу ваш meprise [346].