Через час в ее дверь тихо постучала обеспокоенная Жюли, и Марина, вдруг разрыдавшись, призналась ей во всем: в своем грехе, в планах о побеге, умолчав лишь о том, о чем вынуждена молчать уже несколько лет — об истинном отцовстве своей дочери. Юленька ничего не советовала ей (да разве и можно тут давать какие-либо советы?), только слушала подругу и утирала ее слезы, от души сочувствуя той в ее нелегкой ситуации.
Спустя несколько часов Марина приняла решение, и горничная Юленьки побежала в конюшню растолкать казачка, спавшего тут же, на охапке сена. Тот сел, протер глаза, выслушал приказание, что ему передали, и, поплескав в лицо ледяной воды, чтобы скинуть остатки сна, взял из рук девушки записку и побежал через лес по мокрой от росы траве к почтовой станции. На место он прибежал спустя час. Там он, увернувшись от оплеухи пьяного ямщика в рваной рубахе, что играл всю ночь в карты, продулся всухую и был страшно зол на весь мир в этот ранний рассветный час, натолкнулся на смотрителя, который и отвел его к слуге князя, которого он искал. Тот в свою очередь провел его за почтовую станцию, где прямо в траве на обочине дороги сидел мужчина со страшным шрамом на правой щеке, покусывая травинку.
— Барин, тут до вас малец, — произнес слуга, и князь повернулся к ним. Мальчик сбивчиво сказал, что ему просили передать до князя письмо, и протянул ему записку, что держал в руке.
— Дай ему четвертак, Степан, — приказал князь, и слуга с ворчанием выполнил указание барина.
— Пойдем, мальчик, выдам тебе деньгу, раз барин нынче решил, что у него полным-полна мошна, а нам с ним деньги лишние и вовсе ни к чему. Два рубля туда, четвертак сюда… Так и без портков остаться можно.
Загорский остался один. Он держал в руке письмо, но не решался его вскрыть, просто сидел и покусывал травинку, пока не сгрыз ее до самого конца. Лишь тогда он поднялся, отряхнув сорную траву со штанин, и развернул записку. Он мог даже не читать ее, ибо и так знал, что в ней написано.
«Мой любимый, мой милый, моя радость…
Прости меня, мой родной. Я не могу сделать этого, как бы страстно не хотела этого моя душа. Уже давно я не принадлежу самой себе и потому не могу распоряжаться своей судьбой так смело, не заботясь о будущности моих детей, как будущих, так и настоящих. Я не имею права отобрать то, что принадлежит им по праву рождения, не могу решать их судьбу, как свою.
Я связана со своим супругом узами посильнее, чем мы представляли себе, и я не вольна разорвать их. Только нынче утром я узнала об том. И поверь, не будь нынешнего утра, я бы сейчас стояла подле тебя и с радостью встречала бы рассвет моей новой жизни. Жизни с тобой.
Моя нянечка говаривала мне, что никого я не люблю так сильно, как самую себя. И я понимаю, что она права. Ведь я, отпуская тебя ранее, не давала тебе возможности уйти из моей жизни, словно ручную птичку отпускала с руки и тут же дергала за привязь обратно. Но ныне я обрезаю эту привязь, мой сокол. Ты волен лететь, ты свободен отныне.
Прости мне сумбурность письма. Мои мысли мечутся в голове, равно как и желания в моей душе. Будь счастлив, мой родной. Будь счастлив для меня. Будь счастлив за нас. Тех, что могли быть… Быть может, ты прав, и когда-нибудь в другой жизни наши судьбы будут наконец соединены, чтобы никогда более не расстаться. И я буду ждать этого момента, ибо только он даст мне силы жить далее без тебя. Он и те несколько часов, что провели вдвоем, за которые я вечно буду благодарна Провидению…»
Загорский смял бумагу в комок одним движением руки. Он не был удивлен этим письмом, подсознательно он знал, что она не приедет еще с прошлого дня. Но он все же надеялся, и его сердце сейчас болело, словно его кололи острыми иглами, потому что надежда, которая теплилась в нем в последние недели, ныне была развеяна в прах.
Сергей прошел на станцию, где Степан уже ждал его в запряженной коляске, и занял место пассажира, откинувшись на спинку сидения.
— Едем, — коротко бросил он своему денщику. Тот полуобернулся к нему с козел.
— А барыня?
— Барыни не будет. Трогай, — приказал Сергей. — Едем в Петербург. Ты письма, что я дал тебе, отдал утром почтовым?
— Ох, барин, замотался я, — признался Степан. — Только с ночным недавно отправил.
Сергей кивнул довольно, услыхав это. Значит, почтовую карету они нагонят скоро, если поторопятся выехать сейчас же. Но уже спустя некоторое время он привстал с сиденья и положил ладонь на плечо Степана, останавливая его. Коляска развернулась в противоположную сторону и покатилась с той же немыслимой скоростью к имению Юсуповых, к усадьбе которого и подъехала через четверть часа. Время было раннее, и на дворе был только дворник, что приводил в порядок подъезд, да садовники, спешащие передать лакеям корзины с цветами, которым надлежало заменить в многочисленных вазах особняка своих уже увядших собратьев.
Загорский спрыгнул с коляски и направился в дом, где его встретил спешно застегивающий ливрею мажордом, который завтракал в кухне, когда ему сообщили о приезде коляски на двор.
— Ваше сиятельство, вы воротились…