В тени баньяна полностью

Голоса призраков переплетались как нити, и мне казалось, они вьют веревку, чтобы задушить меня. Я рассказываю тебе эту историю… чтобы ты жила.

Мои ноги стали легкими, как у краба. Я сделала шаг назад. Один, другой, третий… Пока вокруг не воцарилась тишина. Я погрузилась в себя, как в темную могильную яму.

Они больше не тронут меня.

Ты есть – невелика польза, тебя нет – невелика потеря. По правилам Организации, к этому сводился смысл нашего существования. Как идти по жизни с такими словами? Когда для убийства достаточно малейшего повода, как верить, что жизнь не закончится сегодня, сейчас? Как с надеждой смотреть в будущее? Вокруг было столько бессмысленных смертей, что я перестала понимать, зачем живу. Если это наша общая карма, тогда почему одни выжили, а другие нет? И чем я заслужила место среди живых?

Какая сила вела меня сквозь мрак? Каждый раз, когда обрывалась чья-то жизнь, моя собственная будто вбирала ее частицу. Я чувствовала, что должна сохранить в памяти все, что со мной происходит. Память. С этим словом я шла по жизни.

После того случая на рисовом поле я перестала бояться оружия – смерть меня больше не страшила. Девочка-бригадир продолжала сыпать угрозами – я не отвечала. Молчание пустило во мне корни, разлилось по венам. Я стала глухонемой. Думала только о насущных делах. На рисовом поле – о работе. В столовой – о еде. В постели – о сне. Я ослабела от голода, и меня не раз наказывали за лень. Оставшись без риса, я питалась листьями и мелкой живностью, которую находила в земле. Иногда за это меня наказывали, иногда – нет. Я так и не смогла понять их логику. Переживания, мысли о завтрашнем дне – все утратило смысл. Прежняя жизнь ушла безвозвратно, забрав с собой дорогих людей. Мне было нечего и не о ком говорить, и я решила молчать.

Но я видела. Я слышала. Я понимала. И я хранила все это в памяти.

Пришло время жатвы. Мы только и слышали, как много будет риса и как хорошо мы будем питаться. Я уже знала, что это вранье. В урожай просто можно больше украсть – вот и все.

Мы вернулись в город, и меня опять заставили работать пугалом. Я научилась делать потайные карманы в одежде, чтобы прятать рис. На рассвете я садилась в попутную повозку и доезжала до уже знакомой мне хижины посреди рисовых полей. Никто не следил за мной, я была предоставлена самой себе, и мир опять принадлежал мне одной.

С каждым днем я становилась все слабее. Мое тело исчезало, а разум затухал. Кожа стала желтой, как высохшая куркума. Мне хотелось есть головешки и древесный уголь. Порой я представляла, будто я – одна из тех сказочных существ, что рыщут по крематориям и пожирают прах умерших. «Она не жилец, – говорили люди, когда я тенью проплывала мимо. – Бедняжка испустит дух, а ее матери даже не будет рядом. Бедная девочка». Их слова выводили меня из оцепенения, заставляли карабкаться из темной пропасти к свету, отчаянно цепляться за жизнь.

Спрятавшись на рисовом поле за термитником или за пальмой, я с помощью зажигалки, которую украла в столовой, разжигала небольшой костер и поджаривала рис в раковинах от улиток. Или ела сырые зерна. Я никогда не чувствовала себя в полной безопасности. У Организации повсюду глаза и уши.

Ночью я позволяла себе роскошь – спать без снов. Впрочем, это удавалось мне не всегда. Порой, лежа в темноте, я слышала голоса тех, кто умер давным-давно, и тех, кто скоро умрет. Крики, мольбы, внезапные выстрелы. Затем наступала тишина. Кто на этот раз? Я не знала и не хотела знать имен. Кого-то уводили, кого-то убивали на месте. У них нет имен, говорила я себе, это незнакомцы. И все же их крики – Прошу, товарищи, пожалейте моего ребенка! – эхом раздавались в моей голове. В такие минуты мне хотелось одного: избавиться от этих голосов, от мыслей, которые я не могла высказать вслух, от слов, которые не могла произнести.

Однажды ночью, когда рис уже был собран в снопы, кто-то приподнял москитную сетку над моей постелью. Решив, что за мной пришли, я приготовилась к смерти.

– Это я, – произнес женский голос, похожий на мамин.

Сперва я подумала, что голос звучит в моем воображении, однако женщина, взяв меня за руку, заговорила снова:

– Это я, Рами. Они отправили меня назад – молотить рис.

Мои глаза привыкли к темноте – и я увидела маму. Что она отдала им, чтобы вернуться? Драгоценности у нас кончились. Папину записную книжку? Его стихи? Их любовь? Себя?

– Я больше никогда не оставлю тебя, обещаю. – Мама прижала меня к себе. – Никогда.

Как она могла что-то обещать мне?

На следующий день она задавала мне вопросы, на которые у меня не было ответов.

– Почему ты не разговариваешь? Почему? – Схватив меня за плечи, она вглядывалась в мое лицо.

Я молчала. А откуда-то изнутри, из потайного уголка души, в котором я похоронила свой голос, наружу рвался громкий крик.