На колючем кусте раскинулась, сверкая каплями росы, паутина. Хозяин выглядывал из-под нее, словно не мог решить: отправиться ему на поиски еды или остаться и забросить сети издалека. Рядом на длинной, острой травинке с невозмутимостью пловца, который ранним утром собирается нырнуть в холодное море, раскачивался ничего не подозревающий богомол. Слева от меня, жужжа как гидроплан, отряхивал с крыльев крупицы глины и пыльцу жук-навозник. А прямо под ним, будто цирковые акробаты, подначивающие друг друга на сложный трюк, сновали по поверхности большой лужи два водяных клопа.
Эти мельчайшие существа вдыхали в землю жизнь. Всякий раз, когда мы с папой вот так гуляли, он говорил: «Присмотрись, Рами, и ты увидишь, что на одном листке мириады жизней, подобных нашей. С тобой рядом всегда есть живые существа».
Вот и сейчас меня сопровождала черно-желтая стрекоза, какие обычно появляются после дождя. Она летала вокруг, то обгоняя меня, то держась позади. Когда мы подошли к хижине уборщика, стрекоза исчезла, словно убедившись, что я благополучно добралась до места.
Я поискала глазами стрекозу, но вместо нее увидела бабочку с похожим черно-желтым окрасом, порхавшую над папой. Еще один бог, еще одно обличье. Даже самое маленькое существо способно перевоплощаться.
В хижине уборщика мы нашли только его курицу. Жалобно кудахча, она лихорадочно копошилась в грязи. У входа лежало пустое гнездо. Мы с папой переглянулись и пожали плечами, стараясь избавиться от чувства вины. Курица подошла к нам и недовольно заклокотала.
– Интересно, куда запропастился наш друг? – спросила я вслух.
И почему кругом такой беспорядок, а распахнутая дверь болтается на одной петле, словно изнутри вырвалось что-то огромное?
– Может, здесь побывал «хвост дракона», – предположила я, представляя, как ночью во время грозы из болота вылез змей нага и стал рыскать по земле, хвостом закручивая воздух в воронку, – отсюда такое причудливое название муссонных вихрей.
Папа не ответил. Он осматривал хижину. В один из дней они вместе с уборщиком принесли из храма свежие пальмовые листья и укрепили ими ветхие тростниковые стены. Однако листья не спасли хижину от дождя. Она промокла насквозь, пропиталась сыростью, и все вокруг свидетельствовало о том, что хозяин покинул свой дом в спешке, словно какая-то неведомая сила ворвалась в хижину и вырвала старика прямо из постели.
– Он мог пойти в город в поисках убежища, – сказала я, успокаивая скорее саму себя, чем папу.
Курица ходила кругами, то втягивая, то вытягивая шею, и продолжала возмущаться.
Папа не обращал на курицу внимания. Он долго смотрел на зияющий дверной проем, затем медленно перевел взгляд на глиняную бочку, к которой спускался бамбуковый желоб. Бочка была здесь единственным долговечным предметом, остальные вещи старика – промокшая циновка на кровати, пара растрепанных метел, поношенная рубашка и выцветшая крома – казалось, вот-вот растворятся в воздухе, подобно своему хозяину.
– Он не ночевал здесь. – Папа подошел к бочке и, подняв перевязанной рукой деревянную крышку, заглянул внутрь. Лицо его сделалось задумчивым, как будто он пытался разгадать какую-то великую тайну. – Бочка не полная. Он бы оставил ее открытой, чтобы набрать дождевой воды. – Папа повернулся ко мне. – Думаю, наш друг ушел из дома до того, как началась гроза. Странно, почему же он не попрощался?
– Может, он хотел попрощаться, когда принес яйца.
Папа слабо улыбнулся и, будто желая отогнать тревожные мысли, предположил:
– Возможно, он где-то поблизости.
– Мы можем прийти днем.
– Прекрасная мысль.
