В тени баньяна полностью

– Иной раз я не могу смотреть на тебя, не могу говорить с тобой. Но знай, в тебе я вижу себя, свое страшное горе. Мы не такие уж разные, ты и я.

Мамины слова поразили меня. Она прожила целую жизнь: в восемнадцать лет вышла замуж за папу, который был на десять лет старше, родила нас, пережила смерть Раданы и теперь боялась потерять меня. Неужели все это время маму не покидало предчувствие, что сестра умрет?

Я вспомнила, как вскоре после рождения Раданы мы с мамой пошли к гадалке, и та предсказала, что сестре не суждено жить. Предсказание потрясло маму. Гадалка как ни в чем не бывало предложила на время отдать Радану родственникам, чтобы обмануть богов и защитить ее. Мама в ярости выбежала на улицу, забыв про меня. Она быстро вернулась, но в ее отсутствие гадалка успела сказать мне: «Из вас двоих ты ближе сердцу матери». И я, пятилетняя девочка, возмутилась, совсем как взрослая: «Вы лжете! Мы не станем вам платить!»

А ведь гадалка, кажется, подметила то, чего мы сами не замечали: я и мама похожи в своем горе.

Однажды нас с мамой неожиданно вызвали к Бонг Соку. Сам предводитель камапхибалей хотел нас видеть. Подходя к дому, я представляла, что со мной рядом идет призрак прежнего хозяина, и внимательно рассматривала то, что было когда-то его владениями. Повсюду на земле, похожие на части тела, лежали кокосовые орехи, плоды шелкового дерева и стебли тростника. Вдоль лестницы, точно пузатые часовые без головы, выстроились в ряд мешки с рисом, зерном и корнем кассавы. В этом оазисе, раскинувшемся посреди вечного голода и нужды, было что-то жуткое, тошнотворное, словно я спустилась в огромную могилу, заполненную вещами мертвых людей. За домом, среди деревьев и кустов, звенели детские голоса: мальчик и девочка, смеясь и перешептываясь, должно быть, гадали, зачем мы здесь. Я не осмелилась взглянуть на них – боялась увидеть призраки живших здесь детей. Не отрывая глаз от двери, я поднималась по лестнице вслед за мамой. Казалось, еще немного – и меня вывернет от ужаса. Я судорожно сглотнула, сдерживая тошноту. Мамина ровная походка и невозмутимый вид – словно она знала, что нас ждет, – только усиливали мой страх перед этим местом.

Мы вошли в дом. На зарешеченных окнах висели выцветшие занавески, из бордовых ставшие грязно-коричневыми. Посреди комнаты на соломенной циновке босиком стояли Бонг Сок и Толстая. Одетые, по обыкновению, в черное, эти двое напоминали изваяния, оживавшие только в присутствии людей. Они пошевелились, когда мы вошли, однако продолжали стоять прямо, с бесстрастными лицами. Оба многозначительно кивнули маме. Затем Бонг Сок, наклонившись так, что его лицо оказалось напротив моего, положил руку мне на плечо и внимательно посмотрел на меня из-под нависших век.

– Как тебя зовут, маленький товарищ? – прошелестел он.

– Р-Рами, – заикаясь, ответила я.

– Красивое имя. Мне бы хотелось запомнить его. Можешь произнести по буквам?

Не успела я открыть рот, как мама, откашлявшись, спросила:

– Можно мне воды?

Бонг Сок сделал знак жене и, когда та исчезла в глубине дома, опустился на циновку и движением руки предложил сесть нам.

– Знаете, из детей часто получаются лучшие революционеры, чем из нас, взрослых. Они честные. Правда, товарищ Рами? Произнесешь свое имя по буквам? Очень необычное имя. Не похоже не кхмерское. Французское? Или, может, английское?

И снова мама опередила меня.

– Они выдумщики.

– Простите? – удивленно поднял бровь Бонг Сок.

– Дети – выдумщики. – Мама вымученно улыбнулась. – Как моя дочь. У нее на любой случай найдется история.

Толстая принесла воды в пиале из половинки кокоса.

– В таком случае вы, наверное, знаете толк в историях, – сказала она, протягивая маме пиалу.

– Спасибо, – поблагодарила мама и отдала воду мне.

Сделав несколько глотков, я вернула пиалу маме. Она почти не притронулась к воде, хотя сама просила ее принести.

– Почему бы вам не рассказать нам о себе, товарищ Ана? – спросила Толстая.

– Я революционерка…

– Не пытайтесь нас одурачить, товарищ. Скажите честно, где вы учились: за границей или в Камбодже?

– Я нигде не училась, – спокойно ответила мама. – Я работала прислугой.

Бонг Сок взглядом приказал жене замолчать. Допрашивать и запугивать – его привилегия.

– Значит, вы не умеете ни читать, ни писать?

– Нет.

– Совсем?

– Да… то есть нет, совсем не умею.

– Рами, эта женщина – твоя настоящая мать?

Я посмотрела на маму. Да, она – моя мать, и она настоящая. Я кивнула.

– Она работала прислугой… няней?

Я снова кивнула. Ври, даже когда боишься, – особенно, когда боишься.

– А что именно она делала?

– Кормила нас молоком.

– Кого нас?

– Меня и Радану.

– Ты хотела сказать их – детей, за которыми присматривала твоя мама?

– Их тоже, – подтвердила я.

– Я одновременно кормила хозяйских детей и своих, – пояснила мама.

Предводитель камапхибалей достал что-то из кармана. Папины часы. Бонг Сок швырнул их маме.

– Что здесь написано?

– Я бы сказала, – ответила мама, даже не взглянув на часы, – если бы умела читать на иностранном языке.