…Некоторые крестьяне несколько изумили его своими фамилиями, а еще более прозвищами, так что он всякий раз, слыша их, останавливался, а потом уже начинал писать. Особенно поразил его какой-то Петр Савельев Неуважай-Корыто, так что он не мог не сказать: “Экой длинный!” Другой имел прицепленный к имени – “Коровий Кирпич”, иной оказался просто: “Колесо Иван”. Оканчивая писать, он потянул несколько к себе носом воздух и услышал завлекательный запах чего-то горячего в масле.
“Прошу покорно закусить”, сказала хозяйка. Чичиков оглянулся и увидел, что на столе стояли уже грибки, пирожки, скородумки, шанишки, пряглы, блины, лепешки со всякими припеками: припекой с лучком, припекой с маком, припекой с творогом, припекой со сняточками, и ни весть чего не было.
Мертвые души в произведении Гоголя обладают плодоносной, физиологической силой, по примеру хтонических божеств преисподней, подземных подателей земного богатства. Всего вероятнее, на это значение Гоголь в поэме и не рассчитывал. Взаимозависимость жизни и смерти, изобилия и могилы, возможно, имела целью представить единообразие этих явлений, равно бессмысленных и гибельных в царстве неодухотворенной материи, на религиозно-нравственный взгляд (в аспекте, допустим, известного изречения Блаженного Августина, сказавшего о своем рождении: “…Не ведаю, откуда пришел я в эту то ли мертвенную жизнь, то ли жизненную смерть”). Не исключается и апокалиптический смысл в хождении Чичикова по мертвому промыслу (по слову того же Августина: “Христос придет судить живых и мертвых не прежде, чем придет для обольщения мертвых душою антихрист”). Но помимо того, независимо от намерений автора, в поэме слышатся отзвуки первобытно-языческих мифов. Ближе всего это связано с тем, что можно назвать “гилозоизмом” Гоголя, с его представлением земли в виде живородящей стихии, и следом за нею – царства мертвых в виде всемирной житницы. В этом отношении “Мертвые души” языком современной повести и поместно-провинциального быта продолжают древнюю сагу, пленившую Гоголя в “Страшной мести”, – о мертвецах, бесконечно растущих в земле и составляющих ее фундамент и плоть (“Те леса, что стоят на холмах, не леса: то волосы, поросшие на косматой голове лесного деда” и т. д.). Непропорционально растянутое, склоненное к переполнению текста, тело поэмы – тоже своего рода мертвец, плодоносящий материальным и словесным избытком, сросшийся неотделимо с землей, простирающий мгновениями к небу тощие кости лирических монологов: “душно мне! душно!” – из живой могилы “Мертвых душ” всё чаще, всё выше к концу эти всплески воздетых рук мертвеца-Гоголя… И оттуда же, из той же земли-могилы, исходят соки, тянутся корни – в вещественное умножение, в рост. Повсюду распростертая тень смерти – как черноземная почва для гоголевских гипербол, для роскоши его слога. От нее всё так и прет в поэме здоровьем, пышет грубой, чувственной силой, сочной физиологией образов, точно “мертвые души” (подземные боги) вдыхают жизнь в материю и служат на пользу народу, вещам, накоплениям, щекам, подбородкам и бакенбардам (растущим еще шибче у Ноздрева после того, как в очередной потасовке их выдирают, – те бакенбарды частный случай плотоядной буйности крови, бродящей в жилах поэмы).
Здоровые и полные щеки его так хорошо были сотворены и вмещали в себе столько растительной силы, что бакенбарды скоро вырастали вновь, еще даже лучше прежних.
В роли землепоклонника Гоголю было совсем необязательно олицетворять своих богов или демонов в стилизованных образах какой-нибудь старинной легенды. В “Мертвых душах” и следа такой стилизации нет. Тем не менее эта дальняя связь с древним религиозным сознанием угадывается уже в сближении земли и человеческой плоти, мертвых душ и кушаний, могилы и утробы, в стремлении всякой песчинки к поспешному размножению, в ощущении вещества как живой протоплазмы, способной к самозарождению и развитию в универсальном масштабе. Гоголевским формам и образам внятна та космогония, которую некогда втолковывали языческие волхвы княжескому сборщику подати Яню, касаясь спорной проблемы происхождения человека:
