На этот раз была пробита дыра в дубовой панели двойной двери, выходящей на Малую Лубянку, шум пробиваемой двери должны были слышать во всех близлежащих домах. Мое сердце заколотилось, когда я увидел зияющую дыру, но я едва ли был готов к тому, что предстало перед моими глазами внутри церкви. Алтарь представлял собой устрашающее зрелище. Они снова сделали это, но только на этот раз унесли все священные сосуды, за исключением золотой чаши, которую привез в 1811 году отец Малерб. У главного алтаря меня ждал провокационный спектакль: выстроившись вдоль скамеек внутри пресвитерия, стояли шесть милиционеров в форме, заступившие в маскарадный караул после того, как «кража» была уже совершена. Один из этих манекенов сообщил, что церковь была ограблена! Этот болван еще добавил, что «грабителей» видели, но не поймали. Я велел им покинуть церковь, и они поспешили прочь.
Затем я немедленно собрал Пресвятые Дары в обычную посуду, за неимением лучшего, и поместил их в импровизированную дарохранительницу вместе с зажженной свечой. Русские прихожане оставались коленопреклоненными, когда я уходил, чтобы подать жалобу в милицию, где у всех были красные лица. В начале девятого я уже был в резиденции советника французского посольства, вытащив его из постели, чтобы сказать ему, что повторение «кражи» я частично приписываю отказу посольства протестовать на высшем уровне против предыдущего святотатства. Мне было выражено сочувствие, но отклонено требование передать ноту дипломатического протеста в МИД. Через полтора часа я прибыл в американское посольство, где все выражали мне сочувствие и помогали как могли. Мне задавали много вопросов о случившемся, и обо всех подробностях было телеграфировано в Вашингтон.
Шок от вида дважды оскверненной дарохранительницы убедил меня в том, что эта новость должна выйти за пределы страны и необходимо, чтобы о ней узнали во всем мире. С этим твердым решением я отправился к Генри Кассиди, главе агентства Ассошиэйтед Пресс в Москве; было начало десятого утра, когда я разбудил его. Иностранных репортеров часто будили в два или три часа утра для передачи сообщений ТАСС, у этих людей была непростая жизнь. Я преодолел пять лестничных пролетов в тяжелой меховой шубе вместе с неразлучной черной сумкой и позвонил в дверь, которую открыла его домработница, приволжская немка, одна из моих прихожанок. Пропуская меня в квартиру, она прижала палец к губам: «Тише, пожалуйста, хозяин еще спит». Я потребовал, чтобы она разбудила его, так как мне необходимо обсудить с ним срочное и важное дело. В этот момент Генри сам вышел из спальни и поприветствовал меня не слишком бодрым голосом, он не привык просыпаться так рано.
Я просто сказал ему, что церковь Святого Людовика была «ограблена» в пятый раз. Его профессиональная реакция была мгновенной, мои несколько слов вывели его из сонного состояния. «Вы сказали, пять ограблений, падре? Вау! Вот так история!» — сказал он, впрыгивая в брюки и начиная стучать на своей пишущей машинке. Он напечатал все, как было дело, но по трезвому рассуждению решил не передавать текст полностью по телеграфу. Было очень важно, чтобы это сообщение покинуло страну, но оно могло столкнуться с жесткой цензурой. Однако это препятствие было преодолено следующим образом: Генри сократил свою статью до нескольких строк, вложил ее в обычный конверт и рискнул послать с рейсом «Люфтганзы» Москва — Берлин своему коллеге из Ассошиэйтед Пресс в столице Германии: был один шанс на тысячу, что письмо обойдет цензуру. Но это сработало!
Через несколько часов Берлин, Нью-Йорк, Вашингтон, Токио, Париж, Калькутта и весь мир узнали, что в Москве пять раз подряд была ограблена церковь Святого Людовика. За пределами страны эта новость произвела большую сенсацию, так как несведущие люди все еще думали, что советская конституция действительно гарантирует свободу вероисповедания. Отклики в СССР были незначительны, так как информация об инциденте ограничивалась дипломатическим корпусом. Надо признать, что МИД оказался посрамленным и потерял лицо. Он сделал все, чтобы нивелировать значение этого скандала; к сожалению, посол США, проявив сомнительное усердие, использовал все свое влияние, чтобы смягчить последствия этих осквернений.
