– Сначала о неприятном, – сказала она тихо, усаживаясь напротив. – Я читала отчёты. У меня есть несколько вопросов. Во-первых, подробной стенограммы беседы с… Трифоновым, назовём его так, никто, оказывается, не вёл. Казаки, что поделаешь. Только общий пересказ в вашем рапорте. У меня создалось впечатление, что вы о чем-то спросили – и именно эти ответы обусловили окончательное решение. О каких именно из перечисленных вами фактов шла речь? Второе. Почему вы посчитали, что ваш выбор – в интересах Империи, а не лишил её будущего?
В голосе звякнула сталь. Далеко-далеко, но она не дала забыть, кто восседает передо мной.
– Ваше Величество, – из себя выдавил. – Разрешите излагать прямо и без экивоков?
Дождался кивка.
– Вы совершенно правы. Одно следует из другого. Я спросил: «Верите ли вы во что-либо? Бога, концепцию, идею?». Потом уточнил: «И вы уверены, что живы?». На основании ответов сделал вывод: их «будущее» – путь в никуда; но опасен он лишь для тех, кто уже убил себя в душе своей, простите за неуместную красивость. Остальные будут спасены нашей инфокампанией – и это вместе с полученной технологией послужит пользе государства Российского.
– Хмм. И каковы же были… ответы? – она подвинулась на краешек кресла.
– «Понятие не имеет практического смысла» и молчание. Не стану уточнять, что в той ситуации запрет навряд ли что-то изменил.
– Но уточнили, – заметила она.
Огромные глаза, чей цвет я никак не мог уловить, заглянули мне в душу.
– Скажите, – спросила она, – а почему вы считаете себя вправе принимать такие решения? Я не оспариваю, и в целом согласна с вашей логикой, но мне интересно.
Я вздохнул. Улыбнулся. По-настоящему.
– Ваше Величество, мы оба знаем – из злых дел не построишь жилой дом. Только темницу. Древо познается по плоду. Но дерево, чьи плоды ядовиты, всё-таки сгодится на щит. Оттого вы дали мне власть и обязанность нарушать закон Божий и людской. Предавать. Покупать предателей. Убивать. Совершать диверсии. Иметь дело со злом, знать зло и быть той скованной из него броней, без которой невозможно ваше добро – иначе на него покусятся куда более дурные, нежели я, люди. Полагаю, это подразумевает и право решать, jure dicere. – Право на решение, данное искренне верующему в Господа нашего? – улыбнулась она в ответ вдруг очень по-детски.
Слишком понимающе. По своему обыкновению отвечая сокровенным мыслям, а не дежурной вариации на тему истины, срывающейся с уст, когда, может, и хочешь сказать правду, да не умеешь. Ненавижу, когда меня читают. Но злиться на неё – не в моих силах.
– Не осознай я вдруг себя таковым – духу не хватило бы, – признался смущённо. – И никакое знание зла тут ни при чём. Почти.
И не соврал. Ни себе, ни ей.
– Вы всё сделали верно, Сергей Афанасьевич. Иногда, – задумчиво произнесла она, – мы вынуждены удерживать позицию или делать шаг назад, просто чтобы идти вперёд.
Праотец Ной молчаливо согласился с иконостаса в красном углу. Ему беззвучно вторили портреты со стен – Кутузов и Жуков, Деникин и Первый Государь Второй Империи…
Иногда самое важное – не перешагнуть черту. Не расшибить лоб о предел возможного.
Истина заключалась именно в этом.
1. Письма с границы между светом и тенью, продолжение
Мы проговорили еще вечность. Вечность – это не так много, если приглядеться. На языке часов и минут это примерно столько же, сколько осталось на таймере обратного отсчета; переходя на наречие, описывающее суть вещей: в миллиард раз меньше времени до назначенного часа.
Пожалуй, тогда я был действительно счастлив. Неплохой аванс: впереди были долгие годы тупой скуки, за которые я опасно приблизился к тому, чтобы начать напоминать Апельсинова.
Впрочем, я еще не мертв: доказательством этому то, что я не намерен сдаваться живым.
…Вообще, Тритон многое подарил мне. Эти два с половиной часа в обществе столь милой моему сердцу особы, быть рядом с которой, кажется, не суждено вовек. Умения принимать решения, брать на себя ответственность и скользить в тенях, по временам сам становясь тенью.
Со временем наука превратилась в привычку.
За любое обучение приходится платить. Я распрощался со спокойным сном и незапятнанной совестью.
Честная сделка, если подумать.
Интересно, чем платят за свои уроки правители?
До известных событий в Авениде как-то не задумывался над этим.
Государь – или Государыня – это не совсем человек, это воплощенная Империя.
В каком-то роде нечто вроде святого – сама по себе его личность, конечно, важна, но не в той степени, как Тот, Кого он представляет на нашей земле; проводник, посредник, дипломат, если угодно.
А что, если правитель или потенциальный правитель продемонстрирует качества, скорее приличествующие послу Бога, нежели государства?
Подобное не могло присниться мне в страшном сне.
Дипломаты… На дипломатической службе я практически распрощался с благородством и честью, впрочем, это тут ни при чём.
Или наоборот, при чём. Сложная штука – жизнь.
Грязная вышла тогда история, правда?
