Ну а теперь настал черед той, по чьей вине все произошло. Она зовет. Шепчет: «Прости!» Самое время! Г смотрит на нее сверху, такую жалкую и смешную, с бриллиантами в ушах и золотым крестиком на груди. Сколько зла она принесла! И кюре отпустит ей грехи! Как просто! А Ромул, сама невинность… Знать бы, отпускают ли грехи животным. Как все это происходило в былые времена в цирке? Г не помнит. А между тем Бог свидетель, как там любили животных! И весь персонал шел в похоронной процессии, провожая их до могилы! Так тоже, конечно, хорошо. И все–таки этого мало…
Треск мопеда. Вот и священник, молоденький, с бородой, в выцветших джинсах и свитере с застежкой на плече. Несчастный случай. Что ж, бывает: чистят пистолет, а он стреляет. «Помогите мне…» Вместе они приподнимают умирающую. Патрисия пытается что–то сказать. Маленький кюре наклоняется, приникнув к губам раненой. Напрасно он просит: «Погромче», слов разобрать нельзя. Кюре упорствует для очистки совести, затем распрямляется. Никогда не услышит он покаянной исповеди, которая могла бы поведать о стольких мерзостях. Опустившись на одно колено, кюре шепчет торопливые фразы, сопровождая их крестным знамением, затем, взглянув на свои часы, говорит, извиняясь:
— На моем попечении несколько приходов.
Г удерживает его.
— Здесь рядом еще кто–то есть.
Маленький священник удивлен, но согласен пройти вместе с Г в соседнюю комнату.
Пораженный, он останавливается у тела Ромула.
— Да, — машинально говорит он, — вижу. Это собака.
— Нет! — поправляет его Г. — Это мой пес. Он тоже имеет право на молитву.
Священник растерялся.
— Даже не думайте, — протестует он. — За животных не молятся.
— Почему?
— Потому что у них нет души.
— Откуда вы знаете?
— Сейчас не время спорить, — возражает священник. — Я понимаю ваше горе. Это за вас, мой бедный друг, надо молиться. Я тут бессилен. Я обязан придерживаться правил.
Они пристально смотрят друг другу в глаза. Г покоряется, но все–таки добавляет:
— А я, господин кюре, уверяю вас, у моего пса есть душа. Мне жаль вас.
И он молча провожает священника до дороги. Г не узнает себя. Ничто для него не имеет теперь смысла. Он возвращается в дом. Ему приходится держаться за мебель. Однако у него достало сил позвонить в жандармерию. Он дает свой адрес.
— Это по поводу человека, который должен умереть! — произносит он.
Повесив трубку, Г поднимает с пола пистолет и направляется в кухню. Подойдя к своему псу, он опускается на колени, гладит его, прижавшись лбом к еще теплому боку.
— Тебя все отринули, — говорит Г. — И меня тоже. Но ты выбрал меня, а я выбрал тебя. Значит, нам нельзя расставаться. Куда ты, туда и я, потому что люблю тебя. Подожди меня, мой Ромул.
Пальцами он ищет нужное место на груди. Потом стреляет, и кровь его смешивается с кровью овчарки.
— Холодно–то как! — проворчал Дед Мороз.
— Заткнись ты! — ответил Гюстав. — Не нравится — вали раздавай свои проспекты.
Ожидание тянулось уже три четверти часа. Туан, сидя за рулем, нервно курил. Все трое не сводили глаз с особняка банкира, некого Северуа, откуда доносились веселые ребячьи голоса. В саду перед богатым домом стоял недолепленный снеговик. Время от времени с крыльца сбегали девочки и, наспех набрав в ладошку снега, шлеп–шлеп, прилепляли его к боку снежного человечка. Голову оставили на потом. Ребятишки заливались смехом, забавно дули на замерзшие руки и вновь взбегали на крыльцо.
— Так можно прождать и целый вечер, — ворчал Дед Мороз.
— Вот зануда–то!
Туан нагнулся, чтобы в свете приборного щитка глянуть на часы.
— Скоро шесть, — объявил он.
— Ну а что, если… — начал было Дед Мороз.
— Хватит! — взбеленился Гюстав. — Осточертело. «А что, если… А что, если…» Сказано тебе — она обязательно выйдет. Неужто до тебя не доходит? Это ее снеговик! Ее дом! Ее снег! Ее рождественский праздник с елкой! Девчонке тут принадлежит все. Так что можешь не сомневаться — она выйдет посмотреть на снеговика и показать подружкам, что не прочь дать им поиграть, но снеговик — это ее собственность. В свои пять годков она уже занимается благотворительностью. Можешь не сомневаться — завтрашние газеты распишут это событие: «Малышка Гислен Северуа устроила щедрое угощение сироткам из приюта Сент–Женевьев…»
Туан зловеще улыбнулся:
— Вряд ли… скорее они напишут про то, что с ней стряслось потом…
— Смотри–ка, вот и она, — прервал его Гюстав. — Беленькая… платьице из «шотландки»… Я приметил это платье еще давеча.
— Ну что ж, — пробормотал Туан, — дело за тобой.
Гюстав выскользнул из машины. Ноги его увязли вснегу, и он чертыхнулся сквозь зубы. Перед ним весь в снегу совершенно безлюдный в свете фонарей проспект Анри–Мартен. Девочка разглядывала незаконченную фигуру снеговика перед домом. Когда Гюстав перешел дорогу, Туан завел мотор.
— Гислен! — позвал Гюстав.
Подняв глаза, девочка разглядела за чугунной решеткой ограды тень и, движимая любопытством, подошла к ней:
— А зачем вам Гислен?
— У меня для нее поручение… от самого Деда Мороза… Ведь Гислен — это вы?
— Я.
