– Ваня! – Нонна посмотрела ему прямо в глаза. – Я ведь не плету интриг, ты знаешь, это не про меня. И ничего не делаю специально. А то, что я хорошо к тебе отношусь, так ты и сам знаешь. А Маринка… Да, я была бы рада, даже больше скажу – счастлива, если бы у вас все получилось. Ну уж прости за мою откровенность. Повлиять на это я не могу. Получится – хорошо. Не получится – никто не виноват. Я права? А вот осуждать меня… Это зря, Ваня. Она моя дочь, и я за нее беспокоюсь, потому что все про нее понимаю. Ты мне как сын – слишком дорого дался. – Нонна улыбнулась. – Так в чем же мое преступление?
Иван сделал усилие, чтобы заговорить:
– Нонна Сергеевна, все так. Я все понимаю, поверьте! Осуждать вас? Нет, никогда! Да я вам жизнью обязан! – Он задохнулся от волнения, подошел к окну. – Я материал отработанный, вот в чем проблема. И там, внутри, – он постучал себя по груди, – ничего нет, понимаете? Пустота. Пустыня. Ничего не осталось. Все выжжено и загажено, как на мусорной свалке. И сильно смердит. Зачем я Марине, такой юной, чистой, чудесной? Зачем? Что я могу ей дать? Только измучаю, только заставлю страдать. Чем могу отплатить, чем ответить? Нет, я не готов, извините. И я считаю, что должен был вам это сказать. И дело не в ней, лучше Марины я не видел и не встречал. Дело во мне, и только во мне. Я инвалид, калека, и не только физический, но и моральный, вы понимаете? Простите. – И вышел из кухни.
Он собирал свои вещи. Да что там собирать, ерунда. Все, что он скопил, помещалось в небольшой чемодан. Вышел в коридор. Нонна по-прежнему сидела на кухне. Услышав его шаги, повернулась:
– Уходишь?
Ивану показалось, что она не удивилась.
– Ухожу. Спасибо вам. За все. Низкий поклон. И еще раз простите.
– Счастливо. И очень надеюсь, что у тебя все получится, Ваня. Все сложится и образуется. Удачи тебе.
В горле застрял колючий комок. Ничего не ответив, он вышел. Он не имеет права врать этим людям, давать им ложную надежду, вторгаться в их жизнь.
«На вокзал, – решил Иван, – в Москву. На могилу к деду и бабке. К Леньке. А там… Разберемся. Да, разберемся!»
Было тоскливо и горько, но он понимал, что сделал все правильно. Прощай, Питер! Прощай. Прощевай, как говаривал дед.
В Москву? На родину, говоришь? А кто тебя там, на родине, ждет? Кто обрадуется тебе? Кто приютит и обогреет тебя? Разве там, на твоей родине, в твоем родном городе, есть такое место и такие люди? Есть те, кто поможет тебе?
В Москве было прохладно – хорошая погода как всегда «застряла» в Ленинграде. Бабка, когда слушала метеосводки, всегда говорила:
– Ну, раз в Ленинграде тепло, значит, скоро придет и к нам. Ну, раз в Ленинграде похолодание – жди у нас!
С вокзала Иван позвонил Нинке. Та обрадовалась ему – он и не ожидал.
– Конечно, приезжай, Ванечка! О чем ты? Я тебя жду! Ох, как я соскучилась, Вань! Но ты сволочь, конечно, хорошая!
На вокзале он купил цветы и большую коробку конфет «Ассорти» – немыслимая удача.
Нинка открыла дверь, и оба замерли на пороге. Нинка по-деревенски охнула, зажала ладонью рот и молча, словно не веря глазам, полным ужаса и испуга, долго крутила головой.
Да и Иван удивился, что уж там – Нинка здорово постарела, да и просто сдала. Исчез любимый пергидрольный, «до потолка», начес, и не было боевого раскраса – ни перламутровых жирных синих теней, ни густой, свалявшейся тяжелыми комьями туши, ни яркой морковной губной помады, по мнению Нинки, молодящей и освежающей.
Перед Иваном стояла пожилая, измученная женщина с небрежно забранным на затылке хвостом пегих волос, с помятым серым лицом и сморщенным и полупустым, без зубов, ртом.
Нинка очнулась, поправила распахнувшийся на груди халат и стала робко оправдываться:
– Ой, Вань! Извини! Жрать готовила – ты ж, наверное, с дороги! А себя прибрать не успела.
Прошли на нищую и неопрятную кухоньку – бардак там стоял неимоверный. Нинка есть Нинка, и он вспомнил, как бабка ругала нерадивую соседку – и неряха она, и неумеха, и все остальное.
Нинка быстро накрыла на стол – отварная картошка, небрежно почищенная тощая селедка и крупно нарезанная вареная колбаса – было видно, что из дешевых. Бабка называла такую «собачья радость». Конечно, из холодильника была вытащена и поллитровка, и он увидел, как Нинка порозовела и оживилась.
«Все понятно, бухает, – понял Иван. – Хотя что удивительного? Одна на целом свете, никого нет, ни родных, ни близких. Родственная душа», – усмехнулся он.
После первой же рюмки Нинку развезло и потянуло на воспоминания – их квартира в Староконюшенном, бабка и дед, он, маленький, скандалы с бабкой и горячие примирения. Попытки устроить личную жизнь, безответная любовь к Митрофанычу и, наконец, переезд. Вспоминая о Митрофаныче, Нинка с гордостью повторяла заветное слово «муж»: «у моего мужа», «мой муж», «мы с мужем». Он понял, почувствовал, что больно ей до сих пор. А ведь со смерти Митрофаныча прошло уже очень много времени.
Нинка рассказала, что работает уборщицей в овощном.
