– Уйди. Не твое дело, моя жизнь. – И, скривившись, заплакала: – Плохо мне, Ваня. Помираю. Ну и хорошо, и слава богу.
Он беспомощно огляделся, сел на шаткий стул и, не понимая, что делать, в бессилии спросил:
– Может, все-таки в больницу, а, Люба? Ну, хоть как-то…
Она отчаянно замахала руками.
В те дни, отправив Асю в хижину, он ночевал в хозяйском доме.
Любка пила десять дней. На одиннадцатый, когда он открыл очередную поллитровку, сказала:
– Все, Ваня. Не надо. Теперь я… сама.
Он помог ей подняться, дотащил до дощатой будочки с душем, откуда она вышла спустя полчаса, налил тарелку густых горячих щей:
– Ешь, Люба. Ешь. Стразу станет полегче.
Он смотрел на нее, все еще опухшую, с отекшими веками, с мокрыми, раскиданными по плечам роскошными, блестящими волосами, смотрел на ее пухлые, гладкие, смуглые плечи и снова ничего не понимал. Откуда у этой красивой и ладной женщины такая невыносимая, нечеловеческая боль и тоска?
Он видел, с какой болью, страданием и надеждой смотрит на нее Ася:
– Все? Все закончилось? Ну наконец-то!
Через два дня Любка, свежая и красивая, с гордо поднятой головой, прошла мимо него, коротко бросив:
– Я на работу.
Она пришла к нему через три дня. Ночью, когда он беспробудно спал, с трудом приходя в себя от усталости и кошмара последних дней. Он услышал ее шаги, уловил ее запах: мыла и каких-то дешевых, невыносимо сладких духов. И давно позабытый запах женщины.
Он вздрогнул, не решаясь открыть глаза и обнаружить себя, мучительно думая, что ему делать. Сердце стучало как бешеное.
– Не прогоняй меня, – хрипло сказала она. – Прошу тебя, не прогоняй.
Иван чуть отодвинулся к стене, и Любка легла рядом – дрожащая, горячая, гладкая. Чужая. И – своя.
Утром ее рядом не было. Он услышал тянущиеся со двора знакомые запахи – пригорелой каши и сбежавшего молока.
И знакомые окрики:
– Аська! Где ты, зараза? Иди накрывай! Что я тебе, служанка?
Он долго не выходил из хижины, и мысли бестолково толкались и бились, как мухи о стекло. «Наверное, надо искать комнату, – подумал он, – потому что мне это точно не нужно. Но как лениво и как не хочется! И Ася… Не хочется с ней расставаться. Но, наверное, по-другому никак не получится, жизнь снова расставляла ловушку».
За завтраком было все по-прежнему, никаких изменений.
Любка ворчала, покрикивала на мать и на дочь, заваривала чай, ругалась на плиту:
– Опять все горит, зараза!
Гнала Асю за хлебом:
– Куда смотришь? Твоя обязанность. Я все должна помнить и напоминать?
Тыкала матери на гору нестираного белья:
– Живешь тут на халяву, совсем совесть потеряла.
Бабка шамкала черствой горбушкой и лениво отбрехивалась:
– Ага, сама шибко устала водку хлебать! Вот сама и стирай.
Любка присела на край стола и, поплевывая в коробочку с тушью, принялась жирно красить ресницы – собиралась на работу. Но на Ивана не смотрела – спасибо и на этом.
Жизнь снова вошла в свое русло. Все было как всегда, как обычно и буднично. И главное, как привычно.
Ася переглядывалась с Иваном, сверяясь глазами и подтверждая совместные планы – книги, прогулка, мороженое. И, поймав его легкий и почти незаметный кивок, успокаивалась: ну тогда все хорошо.
Бабка с грохотом принималась за мытье посуды, в который раз за день понося и проклиная дочь и внучку.
И он вдруг подумал, что это – его семья. Какая ни есть, а семья.
И еще что от Аси, от этой девочки, он никогда не уйдет. По крайней мере, в ближайшее время.
Асю надо было подготовить к школе. А кроме него это сделать некому.
Любка не смотрела на него, словно его и не было. «Ну и слава богу, – подумал он. – Баба с возу, как говорится».
Первые дни он с ужасом ждал ее прихода, не спал, прислушиваясь к шагам. Но Любка не приходила. Пришла к нему она на четвертый день, точнее, в четвертую ночь, когда он почти успокоился и перестал опасаться ее визита. Села на край кровати и провела рукой по его плечу.
– Не надо, Люба, – взмолился он, – пожалуйста, не надо! Не нужно все это ни тебе, ни мне. Никому это не принесет радости, поверь. Только проблемы. Иди, Люба. Иди, умоляю. Я же живой человек!
– Не гони меня, – как и в первый раз, хрипло прошептала она. – Не гони, прошу тебя! Мне и так хреново. – Часто задышав, она замолчала.
– Люба, – он привстал на локте, – сейчас хреново, а дальше будет еще хуже!
Любка порывисто встала и быстро вышла из комнатки.
– Ну как знаешь. Хозяин – барин! – со злой усмешкой бросила она.
Иван с облегчением выдохнул.
Пришло письмо от сестры. У нее все хорошо, только вот с квартирой сложности – наступили новые времена, и бесплатной квартиры не будет. Жить в центре культурной столицы, конечно же, замечательно, только вот все-таки хочется свою, отдельную. Да и соседи достают: один – алкаш, к тому же скандальный. «Порежу и порешу», – обычная песня.
