Так я и поступила. Спустилась в ближайший гастроном, по-мужски бестолково накупила порционной расфасованной еды и полдня провалялась на диване, лениво почитывая московскую прессу. Как ни странно, прочитанное меня успокоило: мой случай, казавшийся апокалиптическим мне самой, оказался лишь досадным пресным эпизодом в ряду других преступлений, от которых стыла кровь в жилах, – расчлененка, побоище в ночном клубе, похищение детей, отрубленная голова, весело улыбающаяся дворникам из мусорного бака, труженики невидимого фронта заказных убийств, расстрел крупного предпринимателя и его ни в чем не повинного тойтерьера… Газеты писали обо всем, что хоть как-то могло развлечь пресыщенного обывателя и погрозить пальцем голодному бюджетному пролетарию: все твои проблемы – это полная фигня по сравнению с концом света, который маячит у тебя за окном…
– “Именно! Не переворачивай страницу, дочитаю, – вылез Иван. – Не вовремя я умер, точно! Страна не дождалась Вильяма своего Шекспира…"
"Заткнулся бы, Вильям наш Шекспир, – огрызнулся Нимотси. – Лучше бы у жертв спросили, каково им… Очень неприятно, чтобы не сказать больше!"
Очень неприятно, чтобы не сказать больше… Я вдруг подумала о том, что должен был чувствовать Нимотси, что должна была чувствовать Венька, когда смерть накрыла их своим неотвратимым, засиженным блохами крылом…
Ты должна знать. Ты должна знать. Ведь у тебя есть кассета, где это запечатлено документально. Кассета твоего друга Нимотси, которую ты боишься посмотреть уже полгода. Но тебе придется это сделать – придется, как бы ты этого ни хотела. Придется – хотя бы для того, чтобы знать, что за карты у тебя на руках. Кассета и записи могут быть тузами, а могут – случайно затесавшимися в колоду двойками. Но знать расклад ты должна обязательно.
Но, даже решив это, я оттягивала момент, как оттягивала момент написания еще во ВГИКе – первая страница всегда оказывалась самой сложной. Вот и сейчас – ты посмотришь, и дальше все пойдет как должно, нужно только не бояться.
Оглушив себя коньяком, я легко разобралась с видеодвойкой, сунула в нее кассету Нимотси и начала ждать.
То, что я увидела через несколько минут, сначала вызвало чувство легкого разочарования – это была черновая видеокассета, ничем не примечательные рабочие моменты: беспечные голые люди, расхаживающие перед камерой; поток двусмысленностей, которыми они кололи друг друга, чтобы скрыть смущение. Обнаженные модели были действительно хороши, они что-то пили, покуривали длинные черные сигареты, сидели в креслах, со знанием дела рассматривая друг друга. Иногда в поворотах головы мелькала ревность к чужой, более чистой линий-плеч; иногда – удивление: что же я делаю здесь? Но в общем – это был срез обычной съемочной площадки. Камера зафиксировала и Нимотси, который о чем-то лениво переругивался с худосочным оператором возле уже поставленного света.
Я сразу поняла, что все это не было фильмом, который режиссировал Нимотси – снимали на любительскую видеокамеру; ничего не значащий рабочий момент, подготовка к съемке. Но кто-то – тот, кто держал камеру и так и остался за кадром, – возможно, знал, чем действительно закончится фильм. Во всяком случае, камера дольше, чем нужно, останавливалась на лицах актеров.
Впадины и выпуклости обнаженных тел, видимо, мало интересовали снимавшего, что было странно: почти все фигуры – и мужские, и женские – были совершенны. Головы, насаженные на это совершенство, явно проигрывали в классе: смазливые усредненные черты, только и всего. Но камера с упорством маньяка все вглядывалась и вглядывалась в эти лица, как будто хотела запечатлеть последний вздох жизни.
А может быть, я сама выстраиваю сюжет?.. Во всяком случае, пока в этой съемке не было ничего сверхъестественного: обычная, хотя и слегка затянутая панорама для семейного видеоальбома. Некоторое время я наблюдала за Юленькой, чуть искаженной камерой, но все равно хорошенькой: она и Нимотси образовали нервный центр повествования, придали ему некое подобие вялотекущей фабулы. Они бойко препирались и походили на растиражированную супружескую пару: главреж провинциального театра и его стерва-жена. Остальные участники массовки в препирательствах не участвовали и даже не реагировали на забавные реплики, которые отпускал Нимотси, – возможно, они не знали русского.
Кроме Юленьки и Нимотси, я насчитала еще несколько основных персонажей – оператор, который, за все время не проронил ни слова, точеная мулатка с восхитительно высокой грудью и подобранным нерожавшим животом; две хорошенькие субретки с явно нерусским разлетом черных бровей; мрачные типы в кожаных жилетах и грубых армейских ботинках, скрывавших плотные накачанные икры.
Интерьеру уделялось куда меньшее внимание, но я сумела разглядеть за открытыми, во всю стену окнами краешек бассейна и почти сусальные картины провалившейся во временную дыру средиземноморской природы – возможно, именно в этом ландшафте греческие боги вершили судьбы своих подданных…
