— Я не про внешность, а про возраст. Ей уж лет под сорок. Но еще ничего. Накрашена. «И в кольцах узкая рука». Дымит длинной папироской. Это я так думал — папироской. После мне объяснили, что это не вульгарная папироска, а пахитоска.
— Так и сказали — пахитоска?
— Так и смазали. Мол, не какая-нибудь, а египетская. И не наврали: здоровенная коробка на столике лежит, вся в иероглифах и гуриях. Дальше. Знакомят меня с гостями. Гостей всего двое: прехорошенькая девица, про которую мне Раечка потом разъяснила, что ее папа был адмирал, и какой-то пшют с усиками — оказалось, местный адвокат. За кем он там увивался, я так и не понял: то ли за Евгенией Андреевной, то ли за девицей.
— Евгения Андреевна — это хозяйка?
— Да. Евгения Андреевна Курнатова-Боржик. Нравится такая фамилия?
— Звучит!
— Еще как звучит! Ну, дальше — больше. Завели патефончик. Музыка — будь здоров! — Тут Славин запел:
— Вертинский?
— Не только. — И он снова запел — теперь бравурно и отчаянно:
— Стоп, не ори так! Значит, и Лещенко?
— И какие-то еще — уж тех я и фамилии не запомнил. Не то Соколинский, не то Соколовский. Словом, сплошная эмиграция. Пластинки — фирма «Колумбия».
— Знаем такую фирму...
— Теперь и я знаю. А разговорчики, Алексей Алексеич, я послушал — с ума взбеситься! Про красивую жизнь в мирное время и про нынешнюю заграничную красивую жизнь. И все с какими-то намеками и экивоками. В общем, Алексей Алексеич, общество занятнейшее, по-моему. Ст
— Ты полагаешь, это может иметь отношение к нашему делу?
— Ну, не наверняка, конечно. Но кто знает? Зачем упускать шанс? А потом… Ну, Алексей Алексеич, почему не совместить полезное с приятным? Народ занятный, а к тому же… Уж очень хороша Люда!
— Люда?
— Ну да, Люда Гулькевич, эта адмиральская дочка. Вы б на нее взглянули! Фигурка! Ножки! Личико! Один носик чего стоит — Мэри Пикфорд!
— Что-то я не пойму — ты собираешься менять Раю на Люду?
— Да я не о себе, Алексей Алексеич, — досадливо сказал Славин, — я о вас забочусь…
— Обо мне?
— Ну да! Ну, Алексей Алексеич, вы же мужчина далеко еще не старый…
— Спасибо, мой друг!
— Да я серьезно. Неженатый. Неужели вам не хочется малость рассеяться, развлечься? Тем более, что и делу польза может получиться!
— Внимание, внимание! Известный одесский искуситель Мефистофель Борисович Славин! Только почему ты избрал Фаустом своего начальника? — Я острил, а сам грешным делом подумывал, что Славин не так уж и неправ. И компанию, в которую он попал, поближе рассмотреть не мешает. Да и развлечься в конце концов мне никто не запрещал...
— Ну? — выжидательно спросил мой проницательный помощник, который, бьюсь об заклад, разгадал внутреннюю подкладку иронических комментариев начальства.
— Надо подумать.
— Алексей Алексеич, я смажу вам одну вещь, которая сомнет ваши колебания.
— Ох, Славин... Ну, говори одну вещь, которая сомнет...
— Знаете, где она живет, эта мадам Курнатова-Боржик?
— Ну?
— На Большой Морской, дом десять. Рукой подать до того, сгоревшего, дома четыре…. И живет она там черт знает с каких времен…
— Ах, ты... Актер! С этого бы и начинал!
— Зачем же? — скромно возразил Славин. — Законы психологии и риторики утверждают, что главное нужно оставлять на самый конец.
— Это ты на мне проверяешь законы психологии и риторики?
— Так я же для общей пользы.
— Все равно я тебе этого не прощу. Когда мы идем?
— Вот это разговор, достойный мужчины! — обрадовался Славин. — Идем мы туда сегодня. Мадам Курнатова-Боржик пригласила меня на суаре.
Шуршал патефон, крутилась пластинка, и томный голос медленным речитативом выводил в нос:
Да, здесь все было именно так, как описал Славин: и пластинки Вертинского, Лещенко, Сокольского в ярких конвертах, и пахитоски египетского происхождения, и настоящее шотландское виски с белой лошадкой на этикетке, и ковры, и полумрак... Давненько не бывал я в такой атмосфере!
