— Почему ты здесь?.. Нездоровится?
— Не знаю… Нет. Или, вернее…
Он достал из бумажника оба анонимных письма.
— Держи… Сама все поймешь.
— Ясно, — произнесла она, пробежав их взглядом. — Глупость, только и всего.
— Ты ничего не понимаешь! — не сдержался Жан Мари. — Первое письмо пришло к нам домой. Еще куда ни шло. Но второе отправили туда, в магазин, и его, черт возьми, распечатала эта мымра Седийо. Все уже в курсе. Ты прочти, прочти… «Сука рваная…» Неужели не понятно? Можно представить, что они там обо мне воображают.
— Не кричи так. Соседям вовсе не обязательно об этом знать. Да, конечно, это неприятно.
— Это настолько неприятно, что я уже уволился с работы. Письменно известил господина Дидихейма.
— Ты сошел с ума!
Элен сняла перчатки, обеспокоенно смотрит на мужа. Достает с вешалки домашнюю кофточку.
— Ты объяснил ему, в чем дело?
— Нет. Представляешь, как бы он отреагировал? Я сказал только, что болен и не могу продолжать работать.
— Ну удивил!
Она зажгла газ, взяла сковородку.
— Давай быстрее. Мне нужно через полчаса быть на месте. Мог хотя бы сперва посоветоваться со мной. Это была хорошая работа.
Котлеты шипят в масле. Приготовив салат, Элен утирает глаза тыльной частью руки.
— Ты плачешь? — спрашивает Жан Мари.
Она передергивает плечами. Он подходит к ней, обвивает рукой шею и шепчет:
— Элен. Я не мог там больше работать.
Резким движением она освобождается от его объятий.
— Ну в чем дело? Может быть, ты и есть тот самый, на что намекает письмо?
Ошарашенный, он отступает, ищет на ощупь стул.
— Элен, что ты говоришь…
— Ты не тот, о ком там сказано?
— Да как ты могла такое подумать!
— А если нет, тогда нужно было на все наплевать, какая разница, что там подумают другие. Твой друг все для тебя сделал. Преподнес работу на блюдечке. А ты из–за какого–то дурака, что потехи ради шлет тебе идиотские письма, уходишь! Это несерьезно. Давай есть!
Поставив салатницу на стол, она раскладывает котлеты. Руки двигаются словно сами по себе, и кажется, нет ни ссоры, ни напряженных лиц, ни обидной резкости слов. Жан Мари садится напротив нее.
— Идиотские письма, говоришь… Я так не думаю.
— Послушай, — говорит она, глядя ему прямо в глаза. — Или вся эта ерунда рассыпается как карточный домик, или тебе есть в чем себя упрекнуть. Ну–ка покажи мне еще раз письмо.
Жан Мари протягивает ей письмо через стол. Элен медленно вполголоса читает: «Сука рваная! Как только тебя еще земля носит. Второе предупреждение».
— Именно последние слова, «второе предупреждение», и беспокоят меня, — признается Жан Мари.
— А меня другое, — отзывается Элен. — Вот это: «Как только тебя еще земля носит». Я не большой знаток анонимок, но эта маленькая фраза заставляет меня задуматься. И тебя, мне кажется, тоже. Иначе ты не бросил бы работу.
— Я уверяю тебя, Элен…
— Послушай, Жан Мари, давай серьезно. — (Смотрит на часы.) — Нет, я сегодня точно опоздаю.
— Могу поклясться, что совершенно… — начал было он, но она его перебила:
— Конечно–конечно! Я тебе верю. Хотя жизнь порой и преподносит сюрпризы.
— Будь я этим, ты бы, наверно, заметила.
Элен отодвинула тарелку и грустно улыбнулась.
— Я могла бы спросить, почему ты так сдержан со мной в постели. Таких мужей, как ты, поверь, не много. И почему так боишься иметь ребенка?
— А при чем здесь это? — протестует Жан Мари. — Мне не хочется плодить сыновей–хулиганов или дочерей без работы и без гроша в кармане.
— Ты не имеешь права так говорить.
Он в свою очередь отодвигает тарелку. Шепчет:
— Веселенький обед выдался.
Элен сжимает его безвольно лежащую на скатерти руку.
— Извини. Если писавший хотел нам сделать больно, то он своего уже добился. Послушай, ты мне часто рассказывал, что Френез…
— Лангруа, — исправляет Жан Мари.
— Хорошо, Лангруа… встречался иногда с темными людишками.
— Да, действительно.
— Возможно, нужно искать где–нибудь тут. Вспомни, наверно, с кем–нибудь поцапался, а теперь вот тебе мстят.
— Да нет. Это смешно. Вбей себе раз и навсегда в голову, что меня просто не существовало. Лангруа всех затмевал.
Они замолчали, затем Элен принялась убирать со стола.
— Вечером поедим чего–нибудь получше.
Он закуривает, она быстро моет посуду.
— Если ты что–то от меня утаиваешь, то давай, я тебя слушаю. И как сумею, помогу. Ты уверен, что тебе нечего мне рассказать?
Жан Мари смутился. Отвернувшись, он выпускает клуб дыма.
— Уверен.
— Ну а если копнуть еще поглубже в прошлое… до Лангруа. Ну, не знаю… Скажем, когда ты работал у отца?
Жан Мари недоуменно хмурит брови. И лишь затем вспоминает, что в свое время выдумал себе прошлое и рассказал Элен, будто бы отец устроил его письмоводителем к себе в лицей.
— Ах, оставим все эти разговоры! — просит он. — Согласен, я напрасно написал Дидихейму. Но теперь уже поздно. И признаться, в глубине души я доволен. Эта работа не для меня.
Элен идет подкраситься перед уходом. Из ванной доносится ее голос:
— Жан Мари… Только не сердись… Тебе не кажется, что настало время…
Долгое молчание.
— Для чего? — ворчит, не выдержав, Жан Мари.
