Я чувствовал себя мрачным англичанином, закинутым в центр веселья. Этаким лордом, который пафосно и надменно лежит в 30 градусов жары в котелке и черном костюме на шезлонге, в шеренге таких же, на которых лежат в разноцветных купальниках люди, мажутся средствами от загара, выпивают коктейли, шутят, смеются, поют песни, мимо бегают с надувными кругами счастливые загорелые дети и только Черный Лорд, явно чувствуя себя не на своем месте, сурово смотрит на линию горизонта. И глупо, и смешно, и страшно. Я подумал, что меня можно запихать в центр Венецианского или Бразильского карнавала, и ничего не изменится. В эпицентре веселья мое лицо будет носить ту же маску, тот же мрачный сосредоточенный взгляд за линию горизонта. «Ох, какой же ты дурак»,– тихо сказал мне лес. Я и не заметил, как я опять ушел в самую гущу, туда, куда даже не ступала нога беспечного хиппи. Где-то проглядывали грибы, но с моей везучестью, если честно, я боялся их рвать. На Сашку тоже, сами понимаете, было мало надежды, он мог не заметить пленку под шляпкой у поганки и наш общий поход мог бы быстро закончиться, едва начавшись. Я сел на какой то поросший мхом пень, поднял голову и увидел, как чуть дрожат от ветра верхушки огромных елей и вдруг остро и внезапно осознал, что мне не нужна слава. И деньги. И люди. Ну, может пара человек – лучший друг и любимая девушка. У меня не было ни первого, ни второго. Вернее, вторая даже не догадывалась, что я Её…что у меня к ней что-то есть…В общем…Нет-нет, несчастным, нет, вот как раз несчастным я себя не чувствовал. Как можно быть несчастным, когда лес держит тебя на своей ладони? Я сидел, завороженный лесными запахами, звуками, этой зачаровывающей тишиной, до самых краев наполненной чьим- то присутствием, которое никого из нас не тяготило. Я смотрел на лес, лес смотрел на меня. Решение ко мне так и не пришло, зато пришло спокойствие. Оно стоит в наше время очень дорого, гораздо дороже золота и бриллиантов. Очень многие давно забыли, как оно выглядит, многим оно уже даже не снится. Бизнесмены умирают от инсультов в конвульсиях, сжимая свои портфели, набитые ценными бумагами: спокойствие не ночевало рядом с ними. Политики брызгают слюной друг на друга: спокойствие не пролетает над ними. Телевизионщики седеют в прямом эфире на глазах: спокойствие им врачи прописали в пилюлях, но они не помогают. Люди умирают прямо в офисе, до последнего стараясь выполнить грёбанный deadline: спокойствия нет, не было и не будет. А я вот так, внезапно легко обрел его. Не завидуйте: я сам не понял, как это получилось. Небо знает, а я нет.
Я раньше увидел, чем услышал, как что-то промелькнуло в вершине деревьев. Похоже, что белка, но я знал, что это была не она. Лес тактично выдворял меня восвояси. Я вздохнул, поклонился чему-то невидимому и прекрасному, прошептал от долгого молчания оспишим голосом «спасибо» и побрёл назад. С моим топографическим кретинизмом я мог бы уже 300 раз заблудиться, но что-то не давало мне это сделать, что-то упорно вело меня вперед. «Нить Ариадны», – хмыкнул я, и внезапно острым ножичком черкануло по мне: вспомнил веснушки на плечах, черные мокрые лямки от купальника под белым сарафаном и у меня засосало под ложечкой. Я был защищен и всемогущ против всего, против всех врагов и обстоятельств, кроме любви. «Против лома нет приёма»,– грустно подумалось мне и тут же какой-то тоненький голосок внутри меня пискнул: «Окромя другого лома». И я взбодрился.
Все-таки есть что – то удалое, разухабистое в русской душе. Мы не сдаемся до последней капли крови, и даже после последней мы готовы бороться до победного конца. Смерть для нас не является извинением, где зарубежная поговорка «Сделай или умри», русские говорят «Умри, но сделай». Русские будут биться до последнего, но они же первыми и найдут битву себе на голову. Нам бы, как французам, иногда просто шаркнуть ножкой в нужный момент. Или как итальянцам, помахать руками, спеть песню, сожрать пиццу и угостить ею врага на худой конец. Закорми врага до смерти, пусть сдохнет от ожирения! Или как японцам, промолчать, сохраняя внутреннюю силу. Но если русская машина смерти заведется, мы идем до последнего, теряя собственные силы, умирая, но не сдаваясь. Даже мертвые, мы продолжаем бороться и сражаться. Смерть для русского человека – не освобождение от битвы.
