Они все шли и шли, едва волоча ноги. Соловово думал: «Неужели я когда-нибудь выберусь отсюда? Неужели когда-нибудь удастся опять посидеть за старым „Ундервудом“ в своем кабинете, и от гардин, от полуспущенных штор будет исходить запах пыли и ветхой материи? Нет, ничего этого уже не будет. Нет той квартиры, Инга давно живет в коммунальной, нет „Ундервуда“ — продан еще в войну. Инга еще есть. Но она теперь ему столь же мало нужна, как когда-то он ей… Ничего не вышло из этого брака. Впрочем, для нее, возможно, и вышло в какой-то степени. Ведь она выбирала себе в спутники жизни будущее светило, и в этом в первое время ее надежды оправдались. О работах и кандидатской диссертации молодого ученого много говорили. Старая профессура, чинные с академическими манерами джентльмены приглашали Исидора Соловово с женой к себе на вечера. Да, это была та жизнь, которую когда-то вела Инга и которую она хотела бы продолжать. Впрочем, мужу не очень нравилось только одно: слишком часто она поднимала темы текущей политики. В академической среде это было не принято. Старики плохо в ней разбирались и считали, что раз власть в руках большевиков, то надо посмотреть, что из этого выйдет. К тому же их мнения никто не спрашивает, а с другой стороны: „Вот Павел Николаевич вмешался в политику, а теперь где? В Париже. Там русскую историю писать, может быть, и легче, а все-таки…“»
И Соловово был с ними согласен. Инга же рвалась к заговорам. Когда в тридцатом начался процесс Промпартии, Соловово услышал много имен людей, мелькавших вокруг Инги… Он стал наблюдать за ней: она вся сжалась, почти не выходила из дому, была с ним как-то скорбно нежна, чего-то ждала. Он решил, что пришел момент поговорить.
— Инга, — сказал он, — ни тебе, ни твоим друзьям ничего тут не перевернуть. История против вас, сколько бы вы ни обличали тех, кто сейчас у власти… А шутить с ними — это смешно. С ними пробовали шутить люди посерьезнее, ты знаешь, чем это кончилось.
В том разговоре она поклялась, что больше не будет путаться ни в какие заговоры. И действительно, с тех пор политика кончилась.
Начались романы. Инга скрывала их, мучилась, но не могла жить иначе. Он принял это к сведению и начал смиряться с болью одиночества и отверженности. Она иногда спохватывалась, просила прощения, клялась в верности, в том, что все позади, но он не верил и больше не пускал ее в свой кабинет, в свои мысли.
Потом, когда за ним пришли, он запомнил ее взгляд. Это был взгляд любящей и раненной в самое сердце женщины. Но на письма ее в лагерь он не стал отвечать. Она писала до самого конца войны. А он молчал. Иногда она пыталась выяснить, почему он молчит, узнавала через лагерное начальство. Его вызвали для разговора, но он ничего не стал объяснять. Что могут понять посторонние люди?
Только к самой ночи был дан отдых. Палатки разбили у небольшой горной речки, стремительно певшей в узкой теснине. Горловой ее клекот всю ночь убаюкивал усталых людей. Соловово, измученный до полного безразличия ко всему, все же старался не спускать глаз с Алехи. Тот, наскоро поев, пошел к лошадям. Седой с трудом влез на выступ гольца, присел там в траве и следил за возчиком. Потом решил поговорить с ним. Легче понять, чем дышит человек, когда смотришь ему в глаза.
Они вошли в палатку. Закидывая полог, Соловово оглянулся. Лепехин дремал, упершись лбом в руки, держащие карабин. Алеха долго шуршал в темноте, раздеваясь, потом свернув самокрутку, спросил:
— Чего, Викентьич, сказать хотел? — спросил он, закуривая.
— Почему так гнали сегодня?
— Хорь на шурфы спешит.
— Скоро выйдем?
— Таким ходом — к завтрему, однако. К полудню.
— Ну, отроем мы золото, а потом? На что мы им?
«Вот сейчас решается твоя судьба, Алеха. Будь честен, — умолял Седой его беззвучно, — будь честен».
— Может, и кокнут, — медленно сказал Алеха. — Да ведь и мы не без голов. Али не так?
— Что предлагаешь?
— Командир есть, он сам решит, — лениво ответил Алеха и затих.
— Но ты-то понимаешь, что они не только нас, но и тебя кончат?
— Чего меня кончать, — сказал он после раздумья. — Проводник им до границы нужен. Хотя они все могут. Пришибут как зайца. Только не дрейфь, Викентьич, мы тоже не лыком шиты.
Соловово лежал в темноте и решал вопрос о жизни и смерти Алехи. Он уже решил его. Как-страшно убить человека, в лицо которому глядел… Нет, он еще подождет. Немного подождет. Еще можно.
Утром они снова двинулись в путь, шли быстрым шагом, дышать стало трудно. Соловово расстегнул гимнастерку почти до живота, но мошка немедленно изъела открытое место, пришлось застегнуться. Все тело чесалось. Лениво толкались в голове мысли.
— Викентьич, — требовательно спросил его Колесников, шагая рядом и глядя перед собой. — Рассказывай, кто продает?
— Пока ничего не могу сказать. Прошу, поговори с ребятами, они должны ждать моего знака.
— Ты ведешь себя, как самый паршивый интеллигент. Сейчас не время колебаться.
Соловово вспыхнул:
— Я веду себя как интеллигент, но не паршивый. Иначе вести себя просто не могу. И прошу одного: верить мне или не верить.
