Лейкин, Николай Александрович — русский писатель и журналист. Родился в купеческой семье. Учился в Петербургском немецком реформатском училище. Печататься начал в 1860 году. Сотрудничал в журналах «Библиотека для чтения», «Современник», «Отечественные записки», «Искра».В рассказах Лейкина получила отражение та самая «толстозадая» Россия, которая наиболее ярко представляет «век минувший» — оголтелую погоню за наживой и полную животность интересов, сверхъестественное невежество и изворотливое плутовство, освящаемые в конечном счете, буржуазными «началами начал».
Я опоздалъ нсколько минутъ на царскосельскій поздъ желзной дороги. Нужно было ждать слдующаго позда, который отправлялся черезъ два съ половиною часа. Досадуя на себя, я началъ придумывать, какъ-бы мн убить время до позда. Дожидаться въ вокзал было скучно, навстить знакомыхъ… но таковыхъ, живущихъ близь вокзала, не оказалось, а потому я ршился отправиться въ близь-лежащій трактиръ и провести время за чаепитіемъ или играя съ маркеромъ на бильярд. Трактиръ оказался недалеко отъ вокзала и я зашолъ въ него. Это былъ третьестепенный трактиръ, съ запахомъ жаренаго, въ перемежку съ табачной копотью, съ органомъ въ главной комнат, напоминающимъ своими звуками шарманку, съ пестрыми обоями, изображающими охотниковъ, стрляющихъ оленей, съ неизбжными, присущими этимъ трактирамъ, пунцовыми шерстяными занавсками на окнахъ и съ бильярдомъ, у котораго сукно было въ нсколькихъ мстахъ заштопано. Бильярдъ былъ занятъ. На немъ играли: блокурый молодой человкъ, въ пиджак, въ высокихъ охотничьихъ сапогахъ и съ ухарьскими замашками и пожилой бородачъ, въ сибирк, замаранной въ мук, какъ надо полагать, лабазникъ.
— Послднюю партію играете? — обратился я къ лабазнику.
— Какое послднюю! Только еще сами дорвались… — отвчалъ тотъ.
— Вы и не ждите, потому больше часа мста проиграемъ, — добавилъ ухорскій молодой человкъ;- а ежели хотите, такъ вонъ держите за толстопузаго мясника рубль мазу… Я поотвчаю.
— Не держите, ваше благородіе, а то бокъ нашпаритъ. Ядъ до бильярда… Даже спитъ на немъ. Изъ-за него, мерзавца, одинъ маркеръ на веревку себя вздернулъ.
— Ахъ ты, кикимора кіевская! Много-ли отъ тебя самаго-то маркеры пользовались? — дружески ругнулъ молодой человкъ лабазника и съ трескомъ сдлалъ шара въ уголъ.
Я ушолъ изъ бильярдной, оставивъ переругиваться между собой добрыхъ знакомыхъ, отправился въ главную комнату, гд стоялъ органъ и, свъ за столъ, спросилъ себ чаю.
Въ главной комнат, кром меня, постителей не было.
Въ углу стоялъ трактирный мальчишка, дремалъ и повременамъ ковырялъ у себя въ носу. Было тихо. Слышно было, какъ жужжали мухи, летая по комнат, чирикала какая-то птица въ клтк, висвшей съ потолка, да въ сосдней комнат кто-то читалъ по складамъ газету. Меня мучила жажда и я допивалъ третій стаканъ чая, какъ вдругъ въ комнату ввалился среднихъ лтъ толстый мужчина, съ подстриженной бородой, съ большой лысиной и съ медалью на ше. Одтъ онъ былъ въ срое широкое пальто. Онъ пыхтлъ, отдувался и отиралъ съ лица фуляровымъ платкомъ потъ. Сзади его, съ ужимками и съ поклонами, слдовалъ черномазый служитель, съ салфеткою подъ мышкой:
— Михайлу Родивонычу! Сколько лтъ, сколько зимъ не заглядывали! Гд это пропадать изволили? — говорилъ служитель, стаскивая съ «гостя» пальто.
— Какъ пропадать? Вчера вдь былъ… Почитай, часа четыре у васъ промаялся…
— Такъ что-жъ что вчера! А вы вспомните, Михайло Родивонычъ, сколько за это время воды-то въ Фонтанк утекло?
— Вотъ дуракъ! Нашолъ съ чмъ сравнивать! Вдь у насъ, чай, тоже дла есть, — отвчалъ гость и тяжело плюхнулся въ кресло. Чмъ угощаешь? Похлбать-бы чего… Изобрази-ко ботвиньки съ лососинкой…
— Въ моментъ-съ… А васъ давеча Дашка-папиросница спрашивала. У насъ на кухн кофій варила. Къ вамъ въ горничныя служить собирается… — проговорилъ служитель.
— Ну, ее къ монаху! Ботвинью! ботвинью живо!
Служитель стоялъ на мст, переминался съ ноги на ногу и ухмылялся.
— Чесночку положить прикажите? — спросилъ онъ я закрылъ лицо салфеткой.
Гость погрозилъ кулакомъ.
— Виноватъ-съ! думалъ, что за ночь полюбить его изволили, — продолжалъ служитель. Можетъ, укропцу требуется?
— А графиномъ по халуйской хар хочешь? — строго спросилъ гость и весь покраснлъ. Какое ты имешь право гостей дразнить? Знаешь, что я не люблю этихъ словъ! Вонъ!
— Сейчасъ, сейчасъ, Михайло Родивонычъ!
Служитель отправился заказать ботвинью и черезъ нсколько времени возвратился съ графиномъ водки и приборомъ, которые и поставилъ передъ гостемъ. Гость молча выпилъ дв большія рюмки водки и барабанилъ по столу пальцами, стараясь казаться сердитымъ. Служитель стоялъ въ отдаленіи и глупо ухмылялся, а по-временамъ фыркалъ и закрывался салфеткой. Черезъ нсколько времени онъ отретировался къ органу, перемнилъ валъ и началъ заводить органъ. Гость, нахмуря брови, смотрлъ на него…
— Если ежели ты, черкесская твоя харя, да «Персидскій маршъ» завелъ, такъ я теб покажу анафем! — сказалъ онъ.
Служитель отвернулся и пустилъ органъ. Раздались звуки «Персидскаго марша». Гость побагровлъ и принялся ругаться. Слышались слова: «чортовъ сынъ, мерзавецъ, подлецъ, блюдолизъ, хамское отродье, чортова перечница», и т. п. Служитель молчалъ и стоялъ въ отдаленіи, закрывши лицо салфеткой. Перебравъ весь словарь ругательныхъ словъ, гость крикнулъ.
— Ардальонъ! ежели ты, свиное твое рыло, не остановишь органъ, то я поду сейчасъ къ хозяину и скажу ему, чтобъ онъ тебя сейчасъ въ три шеи прогналъ! Какое ты имешь право надо мной издваться?
