Капитан благодушно обводит их взглядом. Это его офицеры, его рать. Он знает, что, может быть, завтра в штормовом океане старпом по его приказу прыгнет в шлюпку, спущенную с талей и повисшую в двадцати метрах над волнами; главмех прямо в белых брюках бросится в мазут спасать свой главный двигатель, Евгений Васильевич на трех языках будет успокаивать охваченную паникой толпу пассажиров, а главный помощник по пояс в ледяной воде зацементирует пробоину…
А сегодня… пусть отдохнут немного.
После шоу начинаются танцы. К столу подбегает жгучая брюнетка и в глубоком реверансе приглашает капитана на танец. Отказаться нельзя – этикет!
Капитан Буров поднимается с дамой, на танцплощадку. Оркестр играет что-то немыслимо современное. Пассажиры всех возрастов выделывают па, в которых главное – повернуться к партнеру спиной и удариться друг о друга мягкими местами. Пылкая брюнетка пытается проделать то же самое с капитаном – на танцах нет рангов и все равны.
Роман Иванович, потеряв дар речи, кое-как защищается от ее прыти. Первый раз в жизни он растерян: не знает, какую подать команду – "Стоп, машина!", "Полный назад!", "Лево руля, держать на румбе!"?
Танец заканчивается. Мастер вытирает со лба испарину, – нелегко быть капитаном пассажирского лайнера!
– Все, к черту! Ухожу на грузовик! – тихо рычит он сквозь зубы. Помощники виновато опускают глаза – не уберегли…
Они сопровождают своего мастера до каюты, а потом, в уменьшенном, правда, составе, поднимаются на самый верх – в ночной бар "Белые ночи", но не пить, а, увы, работать! По долгу службы офицеры, особенно владеющие языками, должны как можно больше находиться среди пассажиров. Когда пассажиры не видят офицеров, они пугаются – не случилось ли что?
В баре шумно и людно, во всю мощь динамиков гремит оркестр. В полумраке голубыми огнями горят ультрафиолетовые лампы. В их свете треугольники белых рубашек, манжеты, белые шнурки и нитки, которыми прострочены туфли, загораются ослепительным светом в темноте. Голубыми бликами мерцает косметика на лицах – фантастическое зрелище! На стойке бара фосфоресцируют стаканы джина с тоником.
В полночь на столах накрывают "фуршет" – ставят закуски, салаты, бутерброды, рыбу. Пассажиры выстраиваются в очередь – это уже пятый прием пищи за день! Шевцов узнает своих пациентов. Их аппетиту можно позавидовать.
С десяти утра – пассажирский прием. Ночью стало сильнее качать. Шевцов выглянул в приемную, там уже сидели пассажиры с бледными, вытянутыми лицами – одолела морская болезнь. Они смотрели друг, на друга и от вида своих соседей укачивались еще больше.
На судно шла океанская зыбь. То нос, то корма поочередно взлетали и падали вниз, и теплоход раскачивался, как огромные качели.
После приема Шевцов и Сомов вышли в коридор. Коридор, как живой, поднимался и опускался перед ними. Кренилась и скрипела палуба. Вдоль длинного ряда кают зеленели гигиенические пакеты "Аэрофлот", заткнутые стюардессами за дверные ручки. Нигде не было видно ни души.
– Говорят, к качке можно привыкнуть, стоит только про нее забыть, отвлечься каким-то делом. Вот прием был – ничего не чувствовал, а сейчас опять засосало под ложечкой. Неужели на тебя не действует, Василь Федотыч?
– Почему не действует? – Сомов вынул изо рта трубку. – Такого не бывает, не верь. Кому шторм в радость – тот в штиль мается. Вон, посмотри на буревестников, крылья на три метра, им и не взлететь без ветра-то. А прочие, что люди, что рыбы, от шторма прячутся. Море со всех свою дань берет – с новичков телесную, а с просоленных моряков – душевную.
– Как это? – удивился Шевцов.
– А так: болезнь моря – это тоска, ломота сердечная. Раньше верили: шторм – это сирены пляшут, грусть-тоску навевают, сердце у моряка высасывают. И сейчас, как задует сиверко – все по каютам, закручинятся, по дому горюют. Нам плохо, а каково им там в разлуке с нами, бабам да детишкам? – расчувствовался старый врач и промокнул платком глаза.
В кают-компании подавали обед.
С опозданием вошел капитан, пожелал приятного аппетита и сел в свое красное кресло во главе стола. Попросил у Нины, официантки кают-компании, холодного бульона. Есть не хотелось – болел зуб. Соседи по столу – первый помощник и главмех – к этому времени старательно пережевывали второе – хорошо прожаренный шницель. А крепкие зубы молодых штурманов уже вгрызались в яблоки и в твердые зеленые груши.
Мастер отодвинул тарелку с холодным бульоном, отвел взгляд от стола и достал сигареты. От курева становилось легче. К двенадцати часам пришли вахтенные – те, которые сменились, и те, которые спали после ночной вахты. Первым делом они заглядывали в буфет к пухленькой Ниночке – улыбки, морские комплименты, постом рассаживались вокруг стола, подальше от начальства. Их, похоже, Не брала никакая качка. Штурманы и механики, молодые, веселые ребята, в любое время суток могли есть, спать и улыбаться девушкам.