Лелька пошла. У сына Буеракова была забинтована голова марлей (это он со Спирькой и Юркой подвизался вчера в Черкизове). Лелька выпила рюмку водки, стала есть. Буераков острыми глазками наблюдающе выщупывал ее. И вдруг сказал:
— Как вы скажете, товарищ? Желаю вам предложить один вопросец. Разрешите?
— Пожалуйста.
— Вот какой вам будет вопрос. Коммунизм, — идет ли он супротив советской власти, или нет?
— Какой вздор! Не только не идет против…
— А я вот говорю: идет против.
— Как это?
— Вот так.
— Ну, именно? Объясните.
— Вот именно! Позвоните в ГПУ, велите меня арестовать, а я заявляю категорически: коммунизм идет против советской власти!
— Не понимаю вас.
— Не понимаете? Подумайте вкратце.
— Ну уж говорите.
— Во-от! — Он помолчал. — Как вы скажете, когда коммунизм придет, уничтожит он советскую власть или оставит?
— Вот вы о чем! Конечно, тогда вообще никакого государства уже не будет.
— А-а, вот видите!.. Х-ха! Я всегда верно скажу! Лелька спросила:
— Вы партийный?
Буераков кашлянул и сурово нахмурил брови.
— Был партийный. Но! Теперь нет. Пострадал за свою замечательную ненависть к религии. Лелька улыбнулась.
— За это у нас нельзя пострадать. Как же это случилось?
— А так.
— Ну, ну — как?
— Вот именно, — так.
Но не стал рассказывать. Разговоры становились шумнее. Бу-ераков-сын с забинтованной головой подсел к Лельке и пытался завести кавалерский разговор.
Пришла Дарья Андреевна, жена Буеракова. Портфель в руках, усталое лицо. Буераков взглянул сердитыми глазами и стремительно отвернулся. Она усмехнулась про себя. Поздоровалась с гостями, села есть.
Гости расспрашивали, чего запоздала, где сейчас была. Дарья Андреевна неохотно ответила, что делала общественную работу.
Буераков хмыкнул.
— Общественная работа, а, между прочим, мужу — рождение. И жены даже для такого случаю нет дома! Х-хе! Называется — общественная работа, ничего не поделаешь!
Вошла женщина с очень толстой шеей, выпученными глазами и огромным бюстом. Неприятное лицо. Ей навстречу радостно пошла Дарья Андреевна. Усадила пить чай.
Толстая спросила вполголоса:
— Ходила к Картавовой на обследование?
— Ходила. Сейчас только пришла. Все так и есть, как она заявила. Живет с ребенком в коридоре, квартирная съемщица над ее постелью сушит белье. Я говорю: «Как же вы это так?» — «У меня, говорит, ребенок». — «У вас ребенок? А у нее щененок?»
Толстая сказала:
— Завтра пойдем вместе с тобою в Руни[21]. Ты утром свободна? Старик Буераков ядовито поглядывал на них.
— Товарищ Ногаева! У меня есть к вам один вопросец. Может быть, вы мне вкратце ответите. Вы вот все ей толкуете: женщина, общественная работа… Нешто это называется общественная работа, когда дома непорядок, за ребятами приглядеть некому, растут они шарлатанами, а ее дома никогда нету? Вот, мужу ее рождение, и то — когда пришла! Это что? Общественная работа?
Женщина с толстой шеей спокойно ответила:
— Мещанство разводишь, товарищ Буераков. А еще в партии состоял. Жена из дому уходит, — подумаешь! А ты — дома. Вот и посиди заместо ее, пригляди за ребятами. Новое, брат, дело. Ты по-старому брось глядеть.
Голос у нее был очень уверенный, идущий из души. Она вдруг понравилась Лельке. Буераков разозлился, стал нападать на женщин, говорить о развале семьи. Только мужу и остается, что уходить.
— Ну и уходи. Другого не найдет? Сколько вас угодно, только выбирай.
— Да-а, уж вы теперь… «выбираете»! Через кажный месяц!
— Это не ваше дело.
— Как — не наше дело? Срамотитесь с мужчинами, а мужу твоему не будет дела?
— Не будет никакого. На той неделе засиделся у меня товарищ по общественному делу до поздней ночи. Полетели по коридору сплётки: с мужчинами ночует! А я им только смеюсь: «Это касается меня одной, если бы я даже оставалась с мужчиною на половой почве. Это даже мужа моего не касается».
Лелька легла спать с рядом новых, больших ощущений.
Про хозяев своих Лелька узнала вот что.
