Началось все со страшных снов, потом ей стал видеться призрак, иногда похожий на Милларку, иногда – на какое-то животное туманных очертаний, прохаживавшееся взад-вперед у кровати. Под конец возникли непонятные ощущения. Одно из них, не лишенное приятности, но очень странное, как она говорила, напоминало поток ледяной воды, омывающей грудь. В последнее время ей казалось, будто немного ниже горла ей в тело вонзаются две большие иглы, причиняя резкую боль. Еще через несколько ночей последовало постепенно нараставшее, конвульсивное ощущение удушья, а за ним – потеря сознания.
Я легко различала каждое слово, которое произносил милый старый генерал, потому что дорога уже приближалась к той самой разрушенной деревне, где последний очаг погас больше полувека назад, и мы теперь ехали по поросшей травой обочине.
Можете себе представить, какое странное чувство я испытывала, когда в рассказе о болезни бедной девушки, которая, если бы не произошло несчастье, была бы сейчас нашей гостьей, узнавала свои собственные симптомы, столь точно воспроизведенные. Представьте себе также, каково мне было выслушивать описание привычек и загадочных странностей, свойственных не кому иному, как нашей прекрасной гостье – Кармилле!
Мы выехали на открытое место и внезапно оказались в бывшей деревне, среди торчащих труб и фронтонов, а рядом, на пригорке, высились в окружении гигантских деревьев башни и зубчатые стены разрушенного замка.
Как в страшном сне, я вышла из экипажа. В молчании, так как всем нам было о чем поразмыслить, мы быстро поднялись по склону и начали бродить по просторным комнатам, винтовым лестницам и темным коридорам замка.
– И это было когда-то роскошным владением Карнштайнов! – сказал наконец старый генерал, взглянув из большого окна за деревню на безбрежные холмистые просторы леса. – Здесь обитали дурные люди, и в этих стенах писались анналы, запятнанные кровью, – продолжал он. – Ужасно, что эти монстры и после смерти продолжают преследовать род человеческий своими свирепыми страстями. Там, внизу, – часовня Карнштайнов.
Он указал на серые стены полускрытой листвой готической постройки, стоявшей немного ниже на склоне.
– Я слышу там, среди деревьев, окружающих часовню, стук топора, – добавил он. – Возможно, лесоруб даст нужные мне сведения и укажет могилу Миркаллы, графини Карнштайн. Одни лишь крестьяне и хранят фамильные предания здешних знатных родов. Обладатели титулов и состояний мгновенно все забывают, стоит только угаснуть самому роду.
– У нас дома есть портрет Миркаллы Карнштайн. Не хотите ли посмотреть? – спросил мой отец.
– С меня пока довольно, дорогой друг, – ответил генерал. – Думаю, что видел оригинал, и одной из причин, которые привели меня к вам раньше, чем я первоначально намеревался, было желание осмотреть ту самую часовню, в которую мы сейчас направляемся.
– Что, вы видели Миркаллу?! – воскликнул отец. – Но она мертва уже более века!
– Не так мертва, как вы думаете. Я об этом узнал недавно.
– Признаюсь, генерал, вы меня совершенно ошеломили, – отозвался отец.
В его взгляде мне почудилась та же тень сомнения, которую я заметила раньше. Но хотя временами в манерах старого генерала отражались гнев и ненависть, признаков сумасшествия в них не было.
Когда мы проходили под тяжелой аркой готической церкви – размеры часовни позволяли присвоить ей это наименование, – генерал произнес:
– У меня в те немногие годы, что еще отпущены мне на земле, остается только одна цель: осуществить месть, на которую, слава богу, способна рука смертного.
– О какой мести вы говорите? – вопросил отец, все более изумляясь.
– Я говорю о том, чтобы обезглавить чудовище. – Вспыхнув от ярости, генерал топнул ногой, отчего в глубине руин мрачно откликнулось гулкое эхо. Подняв сжатый кулак, он свирепо рассек им воздух, словно бы орудовал топором.
– Что?! – воскликнул отец в замешательстве.
– Отсечь ей голову.
– Отрубить ей голову?
– Да, топором, заступом – чем угодно, что может рассечь эту проклятую глотку. Увидите. – Генерал содрогнулся от гнева. Он продолжал на ходу: – На этот брус можно присесть; ваша милая дочь устала, пусть она посидит, а я в нескольких словах завершу свою страшную историю.
Прямоугольный деревянный брус, лежавший на поросшем травой полу часовни, мог служить скамьей, и я охотно села. Генерал тем временем подозвал лесоруба, который обрубал сучья, упиравшиеся в старые стены; и вот этот крепкий малый с топором в руках предстал перед нами.
Он не ведал ничего о могилах, но сказал, что один старик, здешний лесничий, который живет в настоящее время в доме священника в двух милях отсюда, знает каждое надгробие старинного рода Карнштайн. За небольшие чаевые лесоруб брался, если мы одолжим ему одну из наших лошадей, привезти старика сюда за полчаса с небольшим; что он и сделал.
– Давно вы служите в здешнем лесу? – спросил старика мой отец.
