Ее грудь поднимается, когда она делает глубокий вдох.
— Думаю, это очевидно.
Я обхватываю ее сзади за шею и притягиваю к себе, дразняще шепча губами.
— Я тоже испытываю сильное влечение к тебе.
Ее щеки розовеют, а пульс на шее начинает свой манящий танец. Аромат усиливается, и я целую ее, почти мгновенно издавая стон. Кажется, не имеет значения, сколько пакетов крови я съем. Я хочу ее, несмотря ни на что.
— Она убьет меня. На моем надгробии будет написано: «Влад Цепеш, убитый гребаным чесноком».
Я скрещиваю руки на груди, прижимаю кулак к губам и расхаживаю взад-вперед.
Если бы я просто отказался, я бы не оказался в столь затруднительном положении. Ее предложение накормить меня — это то, чего я еще не испытывал, и очевидно, что еда для нее особенная.
Она превращает меня в слабака. Слабака, поедающего чеснок.
— Почему мы шепчемся в кладовке? — спрашивает Дойл, оглядывая маленькую комнатку, заставленную деревянными полками, полными еды и провизии. Массивный «шкаф» больше похож на склад с товарами и имеет потайной люк в подземные туннели. В данный момент я почти готов сбросить Дойла вниз.
Мой кулак разжимается, и я закрываю лицо ладонью, рыча на себя.
— Потому что я не могу думать рядом с ней, очевидно.
— Ты драматизируешь.
— Дойл, в этом блюде достаточно чеснока, чтобы убить всех вампиров в Европе.
Он скрещивает руки на груди и приподнимает бровь.
— Ты единственный вампир в Европе.
— Именно это я только что, блядь, сказал.
Он раздраженно выдыхает и пожимает плечами.
— Так просто скажи ей, что тебе ничего не нужно, — он сводит брови, а лицо искажается выражением, которое говорит: «ты идиот». — Зачем ты все усложняешь?
Это неслыханно, что я позволяю кому-либо, тем более человеку, готовить для меня. Вино — обычно единственное, что я пью, кроме крови. То, что я позволяю ей приготовить мне блюдо с чесноком, абсурдно, и все же мы здесь.
Я еще немного расхаживаю по комнате.
— Потому что ни одна женщина не хотела готовить для меня, Дойл.
— Технически, это может убить тебя, — замечает он, тыча пальцем в мою сторону.
— Но она этого не знает.
Прежде чем заковать меня в железо, Анжелика попыталась отравить меня кровавым вином. К счастью, она не знала, насколько остро мое обоняние.
Он смотрит на меня с любопытством.
— Значит, она тебе действительно нравится. Должен признать, я понимаю ее привлекательность — Обри красивая женщина, но Влад… это абсурдно.
Я останавливаюсь, чтобы свирепо взглянуть на него.
— Я не идиот.
Дойл ухмыляется, в его глазах появляется злобный блеск.
— Ручке для чего? — спрашиваю я. Он вытаскивает руку из кармана и разворачивает ее перед моим лицом. Я морщусь. — Как это работает?
Он крутит ее в руке и делает колющее движение.
— Я вонзаю это тебе в бедро, и оно останавливает аллергическую реакцию. Фрэнк говорит, что это совершенно безопасно — люди постоянно ими пользуются. Но этот он изменил в соответствии с твоим геномом.
— Ты хочешь, чтобы я поблагодарил тебя за то, что ты нашел приспособление, которым можно меня заколоть?
— Ну, когда ты так говоришь…
— Но на самом деле, да, — продолжает он. — Это для спасения твоей жизни, поэтому можешь сказать «спасибо».
Избежать смерти было бы предпочтительнее, но я не уверен, сколько контактов с чесноком смогу выдержать. Естественный иммунитет вампиров к чесноку возрастает со временем, но я не был рядом с ним более двух столетий.
Я тяжело вздыхаю, когда он улыбается с явным волнением.
— Прекрасно. Просто убедись, что она не заметит.
— Я буду нежен, — говорит Дойл, многозначительно выгибая брови.
В одно мгновение моя рука обвивается вокруг его горла, поднимая его в воздух.
— Ради всего святого, я разорву твой…
— Эй! Почему вы, ребята, прячетесь в кладовке?
