I.
Въ часъ ночи, помню, телефонъ ударилъ. Самъ товарищъ Шилль, изъ исполкома: въ совхозѣ «Либкнехтово» заболѣлъ внезапно «Ильчикъ»!
– «Порученіе въ ударномъ порядкѣ!.. Съ первымъ же поѣздомъ, или возьмете экстренно паровозъ… «Ильчикъ» долженъ быть выздоровленъ!» – кричалъ мнѣ Шилль: жирно стучало въ трубкѣ. – «Ну да…! Даже въ газетахъ было, что это нашъ даръ… ну да!
Англичанамъ, залогъ торговыхъ сношеній! Если сдохнетъ, всѣ раскричатъ, что это… ну да! Примите мѣры въ ударномъ порядкѣ! Возлагаю на васъ отвѣтственность!»
– Скажете – анекдотъ? Нѣтъ, этого жеребеночка я зналъ прекрасно. Въ ту пору пороли «лошадиную горячку», собирали осколки былого конскаго богатства, искали «Крѣпышей» и «Холстомѣровъ», – увы, погибшихъ. Вѣдомства наперебой сбивали свои конюшни, для подработки. На бѣгахъ, понятно. Даже наркомпроссъ тянулся. Ну, и мы, конечно, совхозы наши. Шилль горѣлъ азартомъ, задѣлался такимъ спортсменомъ… – игралъ въ тотализаторъ. Трубилъ губами даже – «Эй – да, тройка! Снѣгъ пуши-стый..!» И всѣ звонили.
Была у насъ кобыла, полукровка изъ орловцевъ, «Забота», – откуда-то стянули. «Ковылемъ» ее покрыли. По атестату – сынъ «Крѣпыша», но я-то видѣлъ, что «Крѣпышомъ» тутъ и не пахло. Выгодно, понятно: паекъ на воспитанье, доходы. Появился «Ильчикъ». Съ маткой его отправили въ совхозъ, на травку. Делегація какая-то случилось, изъ Англіи. Повезли въ совхозы, расхвастались: смотрите, рысаковъ готовимъ… «Холстомѣры» будутъ! Изъ делегатовъ – лошадникъ оказался, похвалилъ: нельзя ли, дескать… намъ «орловца»? дружбу закрѣпить между великими народами!.. «Ильчика» въ подарокъ, въ обмѣнъ на іоркшировъ. Выпили и подписали, что сосунокъ останется до году съ маткой. И вдруг – такая телеграмма: «Ильчикъ» заболѣлъ внезапно»!
Подъ утро – агрономъ ко мнѣ, старикъ. Блѣдный, дрожитъ:
– «Михалъ Иванычъ, родной… не подведите! Шуринъ у меня въ «Либкнехтовѣ», помощникомъ… попадетъ подъ судъ, если подохнетъ «Ильчикъ»! Братъ его разстрѣлянъ, корнетъ… пойдутъ анкеты. И еще тамъ одинъ знакомый, бѣженецъ, маленькій помѣщикъ зацѣпился, въ приказчикахъ. Шумъ пойдетъ, наѣдутъ… Оберните какъ-нибудь, родной!»
Чудотворца надо! Когда «внезапно заболѣлъ»… – готовься. Ну, мнѣ-то не впервой, прошелъ всѣ фронты. И «билетъ» имѣю, – примочку. Понятно, связи спиртовыя. Ветеринаръ всегда съ «примочкой», – компрессы, растиранья! Руку набилъ въ манерахъ съ ними, и потомъ, фигура у меня такая, валкая, и голосъ… Очень помогаетъ. Пивали съ…., а это – марка!
Ладно. Собралъ свой чемоданъ походный, буйволовой кожи, спиртику, понятно, въ дозѣ, для примочекъ всякихъ… получилъ мандатъ всемѣрный, ударный. Шилль благословилъ въ дорогу:
– «Помните одно: дипломатическія осложненія возникнуть могутъ! Англичане слишкомъ упрямы, обидчивы… – связались съ ними…!»
Взялъ паровозъ – айда!
На станціи меня уже ждала разбитая пролетка, парой. Кучерокъ потертый, старичокъ, остатокъ чей-то. Но каково же было удивленье! Знакомый оказался, Левонъ Матвѣичъ, изъ «Манина»! Этого не ожидалъ никакъ. Совхозъ «Либкнехтово»-то оказался совсѣмъ родной, «Манино» такъ окрестили, бывшее гнѣздо близкихъ мнѣ старичковъ, которыхъ я считалъ умершими! Всѣ эти годы мытарили меня по фронтамъ, по эпидеміямъ. Вернулся – въ сыпнякѣ свалился. Дѣла, метанья, все изъ головы пропало. А еще въ 18-мъ году писали мнѣ, что Василій Поликарпычъ Печкинъ скончался отъ удара, а Марья Тимофевна уѣхала куда-то. Ну, подумалъ, мужики прогнали! Внуки у нихъ пропали, зналъ я это: одинъ у Колчака, другого гдѣ-то разстрѣляли. Оба – были офицеры, изъ реалистиковъ. Сынъ Печкина, уже въ годахъ, крупный колоніальщикъ, отъ тифа померъ, въ казематѣ. Все развалилось… А въ «Манино» все собирался, – отъ попа узнаю! И вдругъ…
– «Батюшка, Михалъ Иванычъ… живы?! А у насъ-то говорили, солдатишка воротился ихній… разстрѣляли, говоритъ, его за спиртъ! Самъ, будто, видѣлъ!»
Здорово сдалъ старикъ, лысина одна осталась да зубъ торчкомъ, со свистомъ. Заплата на заплатѣ, босикомъ, веревкой подпоясанъ. А бывало, – въ малиновой рубахѣ, шелковой, въ синей безрукавкѣ, сухенькі такой, субтильный, бородка подстрижена въ пакетикъ, на головкѣ бархатная шапчонка, въ перышкахъ павлиньихъ, синій кушачокъ съ серебрецомъ, и ручки, – стальные кулачонки. Бываютъ ямщики такіе, ярославцы, особой крови, полукровки. Половые тоже.
Заплакалъ даже, какъ увидалъ меня. И все въоглядку, шопоткомъ все, – запугали, видно. Нервные они – такіе.
А вѣрно, было: судили меня за спиртъ, за спаиванье комсостава, да командармъ вступился: пивалъ и съ нимъ я. Ветеринаръ! Ну – сами понимаютъ, при лошадяхъ!
«Телеграфъ расейскій» тутъ не совралъ. Почти.
И чудеса, опять: старики-то живы оказались! Вѣрно, былъ съ Васильемъ Поликарпычемъ ударъ, и Марья Тимофевна съ полгода гдѣ-то пропадала: разыскивала внуковъ. Золото возила – не нашла. И золото запхала въ чьи-то хайла: не открылись хайла.
