– Еще как!.. С наслаждением, я думаю! Вообще: бросить, поколотить любовницу всякому нравственному человеку, как ты, даже следует: того-де она и стоит!
Слова эти окончательно рассердили князя. Он встал и начал ходить по комнате.
– После того, как ты меня понимаешь, мне, в самом деле, следовало бы тебя оставить, что я и сделал бы, если бы у нас не было сына, за воспитанием которого я хочу следить, – проговорил он, стараясь при этом не смотреть на Елену.
– В отношении воспитания вашего сына, – начала она, – вы можете быть совершенно покойны и не трудиться наблюдать нисколько над его воспитанием, потому что я убила бы сына моего из собственных рук моих, если бы увидела, что он наследовал некоторые ваши милые убеждения!
– И ты искренно это говоришь? – спросил ее князь, бледнея весь в лице.
– Совершенно искренно, совершенно! – отвечала Елена с ударением и, по-видимому, в самом деле искренним голосом.
– Хорошо, что заранее, по крайней мере, сказала! – проговорил князь почти задыхающимся от гнева голосом и затем встал и собрал все книги, которые приносил Елене читать, взял их себе под руку, отыскал после того свою шляпу, зашел потом в детскую, где несколько времени глядел на ребенка; наконец, поцеловав его горячо раза три – четыре, ушел совсем, не зайдя уже больше и проститься с Еленой. Та, в свою очередь, тоже осталась в сильно раздраженном состоянии. Ее больше всего выводила из себя эта двойственность и непоследовательность князя. Говорит, что не любит жену, и действительно, кажется, мало любит ее; говорит, наконец, что очень даже рад будет, если она полюбит другого, и вместе с тем каждый раз каким-то тигром бешеным делается, когда княгиня начинает с кем-нибудь даже только кокетничать. Положим, прежде бесновался он оттого, что барона считал дрянью совершенною, но про Миклакова он никак не мог этого сказать. «В самом деле им лучше разъехаться; по крайней мере они не будут мучить друг друга», – решила в мыслях своих Елена. Кроме того, отъезд княгини за границу она находила недурным и для себя, потому что этим окончательно успокаивалась ее ревность; сообразив все это, Елена прежде всего хотела перетолковать с Миклаковым и, не любя откладывать никакого своего намерения, она сейчас же отправилась к нему. Миклакова Елена застала дома и, сверх обыкновения, довольно прилично одетым.
– У меня сейчас был князь, – начала она, усевшись на одном из сломанных стульев, – и сказывал, что получил анонимное письмо о вашей любви с княгиней.
– О нашей любви с княгиней? – повторил Миклаков, по-видимому, тоном немалого удивления. – Но кто ж ему мог написать эту нелепость? – присовокупил он.
– Лепость это или нелепость – я не знаю и, конечно, уж не я ему писала! – проговорила Елена, покраснев от одной мысли, что не подумал ли Миклаков, что князь от нее узнал об этом, так как она иногда смеялась Миклакову, что он влюблен в княгиню, и тот обыкновенно, тоже шутя, отвечал ей: «Влюблен-с!.. Влюблен!».
– Знаю, что не вы, – произнес он, нахмуриваясь в свою очередь. – Впрочем, что ж?.. На здоровье ему, если у него есть такие добрые и обязательные корреспонденты.
– Ему вовсе не на здоровье, потому что он взбешен, как я не знаю что! – возразила Елена.
Миклаков усмехнулся при этом и взглянул пристально на Елену.
– Да вы о ком тут больше хлопочете: о нас или о князе? – спросил он.
– И о вас и о князе, потому что я никак не ручаюсь, чтобы он, в одну из бешеных минут своих, не убил вас обоих!
– Даже убил?.. Ой, батюшки, как страшно! – сказал Миклаков комическим тоном.
– Пожалуйста, не шутите! Смеяться в этом случае нечего, потому что князь решительно не желает быть свидетелем вашей любви, и потому, я полагаю, вам и княгине лучше всего теперь уехать за границу.
Миклаков на это опять усмехнулся.
– Уехать за границу, конечно, каждому хорошо, но для этого прежде всего нужно иметь деньги.
– За деньгами дело не станет: князь с удовольствием даст на это княгине денег.
– Все это очень хорошо-с! – возражал Миклаков. – Но это дело, нисколько до меня не касающееся.
– Как не касающееся! – воскликнула Елена. – И вы должны ехать за границу, если только любите княгиню.
– Я-то? – спросил Миклаков каким-то дурацким голосом и почесывая у себя в затылке.
– Да, вы-то! – повторила Елена.
Миклаков продолжал улыбаться и почесывать у себя в затылке.
– Что же, поедете или нет? – присовокупила Елена.
– Поеду, если уж очень звать будут! – отвечал Миклаков.
– Звать его будут!.. Вот противный-то! – воскликнула Елена. – Но, во всяком случае, вы отправляйтесь к княгине и внушите ей эту мысль.
– Какую эту мысль? – спросил Миклаков, как бы не поняв Елены.
– Мысль уехать за границу.
– Ну, уж это – слуга покорный… Я никогда ей внушать такой мысли не буду.
– Это почему?
– Потому что это прямо значит увезти ее от мужа, да и на мужнины еще деньги!.. Очень уж это будет благородно с моей стороны.
– Подите вы с вашим казенным благородно, неблагородно!.. Вас вовсе не то останавливает!
– Что же меня останавливает?
– То, что вы старый, развратный старичишка: вам просто страшно сойтись надолго с порядочной женщиной.
