– А скажи мне, моя милая, – начал он, – кто бывает у Елены Николаевны в гостях?..
– Кто, барин, бывает-с?.. Я не знаю-с!.. – отвечала было на первых порах Марфуша.
– Как же ты не знаешь?.. Поди-ка ты сюда ко мне!
Марфуша подошла к нему.
– На тебе на чай! Я давно хотел тебе дать, – продолжал Елпидифор Мартыныч, подавая ей рубль серебром.
Та, приняв этот рубль, поцеловала у Елпидифора Мартыныча руку, который с удовольствием позволил ей это сделать.
– Ну, а не ходят ли к Елене Николаевне разные барышни молоденькие… девицы небогатенькие? – сказал он.
– Нет, барин, не ходят-с! – отвечала Марфуша.
– А из мужчин кто же бывает у ней? – допытывался Елпидифор Мартыныч.
– Из мужчин-с, горничная Елены Николаевны сказывала, у них только и бывает этот Николай Гаврилыч…
– Так… так… Оглоблин это! – подхватил Елпидифор Мартыныч.
– Оглоблин-с!.. Потом этот поляк!.. Уж не помню, барин, фамилию…
– Жуквич! – напомнил ей Елпидифор Мартыныч.
– Жуквич, барин, Жуквич! – воскликнула Марфуша.
– Это тот злодей, что стрелялся с князем? – спросила Елизавета Петровна по-французски Елпидифора Мартыныча и спросила очень хорошим французским языком.
– Oui, c'est lui![166] – отвечал он ей тоже по-французски, но только черт знает как произнося. – И что же, они любезничают с барышней? – обратился он снова к Марфуше.
– Любезничают-с! – отвечала та, усмехаясь.
– А который же больше?
– Да оба, барин, любезничают! – проговорила Марфуша и окончательно засмеялась.
– А сама барышня, однако, с которым больше любезна? – спрашивал Елпидифор Мартыныч.
Марфуша при этом взглянула на Елизавету Петровну, как бы спрашивая, может ли она все говорить.
– Говори, если что знаешь! – сказала та в ответ на этот взгляд.
– С поляком, надо быть, барин, больше! – начала Марфуша. – Он красивый такой из себя, а Николай Гаврилыч – этот нехорош-с!.. Губошлеп!.. В доме так его и зовут: «Губошлеп, говорят, генеральский идет!».
– Именно, губошлеп!.. Именно! – подтвердил, усмехаясь, Елпидифор Мартыныч.
– Я вам говорила, – сказала Елизавета Петровна опять по-французски Елпидифору Мартынычу, – что у Елены непременно с господином поляком что-нибудь да есть!
– Oui, c'est vrai!.. Il est quelque chose![167] – отвечал и он ей бог знает что уж такое.
– Ну, ты ступай! – разрешила Елизавета Петровна Марфуше.
Та ушла.
– Il est quelque chose! Il est! – повторил еще раз свою фразу Елпидифор Мартыныч.
Князь после болезни своей очень постарел и похудел; стан его сгорбился, взгляд был постоянно какой-то мрачный, беспокойный, блуждающий и озирающийся кругом. Удар, нанесенный князю поступком Елены, был слишком неожидан для него: он мог предполагать очень много дурного для себя на свете, только не это. Князь считал Елену с пылким и, пожалуй, очень дурным характером, способною, в минуты досады и ревности, наговорить самых обидных и оскорбительных вещей; но чтоб она не любила его нисколько, – он не думал… И его в этом случае поражало не столько то, что Елена ушла от него и бросила его, как то, что она после, в продолжение всей его болезни, ни разу не заехала к нему проведать его. Так поступать можно только или в отношении злейшего врага своего, или вследствие своей собственной, личной ветрености и даже некоторой развращенности, но то и другое предполагать в Елене для князя было тяжело!.. «Кому же после этого верить? В ком видеть хоть сколько-нибудь порядочного человека или женщину?» – спрашивал он сам себя и при этом невольно припоминал слова Миклакова, который как-то раз доказывал ему, что тот, кто не хочет обманываться в людях, должен непременно со всяким человеком действовать юридически и нравственно так, как бы он действовал с величайшим подлецом в мире. Слова эти начали казаться князю величайшею истиной. Склонный и прежде к скептическому взгляду, он теперь стал окончательно всех почти ненавидеть, со всеми скучать, никому не доверять; не говоря уже о родных, которые первое время болезни князя вздумали было навещать его и которых он обыкновенно дерзостью встречал и дерзостью провожал, даже в прислуге своей князь начал подозревать каких-то врагов своих, и один только Елпидифор Мартыныч день ото дня все более и более получал доверия от него; но зато старик и поработал для этого: в продолжение всего тяжкого состояния болезни князя Елпидифор Мартыныч только на короткое время уезжал от него на практику, а потом снова к нему возвращался и даже проводил у него иногда целые ночи. Когда князю сделалось, наконец, получше, Елпидифор Мартыныч однажды остался обедать у него. Князь, сев за стол и попробовав суп, вдруг отодвинул от себя тарелку и не стал больше есть.
– Это точно с ядом! – проговорил как бы невольно сам с собою князь.
