Подъехав к дому Григоровых, он не совсем был уверен, что его примут, и его действительно не приняли бы, но за него заступилась г-жа Петицкая.
– Примите его, душенька! – воскликнула она. – Я так много слышала об этом господине.
Княгиня послушалась ее и велела впустить Николя.
Тот влетел расфранченный и блистающий удовольствием.
– Анну-то Юрьевну… – начал он отшлепывать сию же минуту своими толстыми губищами, – выгнали из службы!
– Как выгнали? – спросила княгиня почти испуганным голосом.
Г-жа Петицкая свои, по обыкновению, опущенные в землю глаза при этом приподняла и уставила на Оглоблина.
– Выгнали! – повторил Николя почему-то с необыкновенным удовольствием. – Там у ней начальница училища была какая-то Жиглинская… Она девушка, а очутилась в положении дамы, а Анна Юрьевна все заступалась за нее, – их обеих и вытурили! Ха-ха-ха!
– Вот как, и Елену вытурили? – спросила г-жа Петицкая как бы больше княгиню.
– Не знаю, я не слыхала этого, – отвечала та с некоторым сомнением.
– Вытурили обеих!.. Это головой моей парирую, что верно!.. – выбивал язычищем своим Николя. – К нам приезжал Яков Семеныч Перков – вы знаете Перкова?
– Да, немножко!.. – отвечала княгиня.
– Он этакий святоша… жития архиереев все описывает, и говорит моей maman: «Анне Юрьевне, – говорит, – можно быть начальницей женских заведений только в Японии[110], а не в христианском государстве».
– Почему же в Японии? – спросила княгиня невинным голосом.
– Неужели вы не понимаете? – воскликнул Николя.
– Нет! – отвечала княгиня, смотря на него по-прежнему с недоумением.
– Et vous aussi[111]?.. – отнесся Николя к Петицкой.
– Я немножко!.. – отвечала та, слегка краснея: когда что касалось до каких-нибудь знаний, то г-жа Петицкая, несмотря на свою скромность, всегда признавалась, что она все знает и все понимает.
– Там девушек учат не в пансионах, а в других местах!.. – пояснил Николя и залился снова смехом.
Но княгиня, кажется, и тут ничего не поняла.
Г-жа же Петицкая, задержав при этом, по обыкновению, дыхание, окончательно покраснела.
– Яков Семеныч, по-моему, совершенно справедливо говорит, – отшлепывал Николя, побрызгивая слюнями во все стороны. – Девушка эта сделалась в известном положении: значит, она грешна против седьмой заповеди[112], – так?
На вопрос этот обе дамы ему не отвечали.
– Значит, ее надобно наказать!.. Предать покаянию, заключить в монастырь…
– Монастырей недостало бы, если бы всех за это так наказывали, – сказала княгиня, слегка усмехаясь.
– Нет, мало что недостало бы!.. Тогда хуже бы вышло: стали бы скрывать это и убивать своих детей! – проговорила г-жа Петицкая.
– Сделайте милость: пусть убивают, а их за это на каторгу будут ссылать! – расхорохорился Николя.
– Но почему же вы так строго судите?.. Это почему? – отнеслась к нему г-жа Петицкая. – Неужели вы сами совершенно безгрешны?
– О, я совершенно безгрешен! – отвечал Николя и самодовольным образом захохотал во все горло.
– Вы?.. Вы?.. – воскликнула г-жа Петицкая с каким-то особенным ударением и устремляя на Николя проницательный взгляд.
– Да, я! – отвечал, продолжая смеяться, Николя.
– Ну, я имею причины думать совсем другое! – возразила г-жа Петицкая.
– Вы имеете? – спросил Николя. – Ах, это очень интересно! – воскликнул он и пересел рядом с г-жою Петицкой.
Та при этом подобрала немножко платье с той стороны, с которой он сел, и даже вся поотодвинулась от него несколько: она опасалась, чтобы Николя, разговаривая с ней, не забрызгал ее слюнями.
– Что такое вы имеете, что такое? – начал он приставать к ней, наклоняясь почти к самому уху ее.
Г-жа Петицкая, в самом деле, знала про Николя кой-какие подробности: года три тому назад она жила на даче в парке, на одном дворе с француженкой m-lle Пижон, тайною страстью m-r Оглоблина, и при этом слышала, что он очень много тратит на нее денег. Кроме того, г-жа Петицкая из своего верхнего окна очень хорошо могла смотреть в окна к m-lle Пижон, – у г-жи Петицкой была почти страсть заглядывать в чужие окна!.. При этом она видела, как Николя, для потехи m-lle Пижон, плясал в одном белье, как иногда стоял перед ней на коленях, и при этом она била его по щекам; как в некоторые ночи он являлся довольно поздно, но в комнаты впускаем не был, а, постояв только в сенях, уезжал обратно.
– Наконец, это неблагородно! – воскликнул Николя. – Произнести человеку обвинение и не сказать, в чем оно состоит!..
Николя думал, что это он сказал очень умную, а главное – чрезвычайно современную фразу.
– А, так вы хотите, чтобы я назвала вам вашу тайну? – проговорила г-жа Петицкая немножко как бы и устрашающим голосом.
– Хочу, скажите! – отвечал ей на это смело Николя.
– Извольте, я вам напомню: парк, Лазовский переулок, третья дача на левой стороне.
– А!.. Ха-ха-ха! – захохотал Николя.
– Так вы, значит, смеетесь теперь тому, что там происходило? – спросила его г-жа Петицкая.
– Ха-ха-ха! – продолжал хохотать Николя. – Но как вы это знаете?.. Вот что удивительно.
– Я все знаю! Все знаю! – говорила г-жа Петицкая знаменательно.
