– Вы как-то просили меня прочесть вам мои сочинения, – все это вздор, они не стоят того, а вот я лучше желаю, чтобы вы прочли то, что я собственно для вас написал. Можно вам передать это?
Тут уж княгиня, в свою очередь, побледнела.
– Давайте! – проговорила она торопливо.
Миклаков вынул из кармана письмо и подал его ей. Княгиня сейчас же спрятала его в карман.
– Я завтра приду за ответом! – присовокупил Миклаков.
– Приходите! – отвечала княгиня протяжно.
Г-жа Петицкая довольно долго еще не возвращалась, но Миклаков и княгиня ни слова уже не говорили между собой и даже не глядели друг на друга.
Весь следующий день Миклаков провел в сильном беспокойстве и волнении. Он непременно ожидал, что когда придет к Григоровым, то усатый швейцар их с мрачным выражением в лице скажет ему строгим голосом: „Дома нет-с!“.
Но швейцар, однако, встретил его с обычной своей флегмой.
– А что, дома княгиня? – спросил его Миклаков.
– У себя-с! – отвечал швейцар, повертывая к нему свою засаленную спину и вешая вместе с тем его пальто на обычном гвоздике.
Миклаков прошел в гостиную, где княгиня всегда его принимала, но там никого не застал и оставался довольно долгое время один, так что, увидав выглянувшую на него из-за дверей с любопытством горничную, он поспешил сказать ей:
– Доложи княгине, что я пришел.
– Слушаю-с! – отвечала та и, вероятно, сейчас же доложила, потому что княгиня, наконец, вышла. Лицо ее имело весьма расстроенное и как бы испуганное выражение.
– Bonsoir[116], – сказала она и тотчас же села на диван в несколько церемонной позе.
Миклаков тоже сел невдалеке от нее и тоже в церемонной позе. Разговор между ними не начинался несколько минут, наконец, Миклаков прервал это молчание.
– Я пришел получить ваш ответ на мое письмо… – проговорил он.
– Вы уже получили его! – отвечала княгиня, держа глаза совсем опущенными в землю.
– То есть я не прогнан: значит, я могу растолковать это совершенно в мою пользу?
– Я не знаю, ей-богу, – отвечала княгиня, не поднимая глаз.
– Как вы не знаете? – спросил Миклаков, удивленный и испуганный таким ответом. – Я, кажется, весьма прямо и ясно спросил.
Княгиня молчала.
– Почему же вы отвечаете мне так уклончиво? – присовокупил он.
– Потому что я не могу иначе отвечать! – сказала княгиня.
– Отчего ж не можете?
– Оттого, что я на днях совсем уезжаю в Петербург к отцу и матери своей.
И слезы при этом заискрились на глазах княгини.
– В Петербург уезжаете, навсегда!.. – повторил глухим голосом Миклаков. – И вы давно имели это намерение?
– Давно!
– Ну, и то хорошо, что я раньше этого не знал!.. Было в жизни хоть несколько минут счастливого самообольщения… Ох, боже мой, боже мой! – как бы больше простонал Миклаков.
Княгиня обмирала и едва могла переводить дыхание. Получив накануне объяснение в любви Миклакова, она с той поры пережила тысячу разнообразных и мучительных чувствований: сначала она обрадовалась, потому что для нее найдена, наконец, была цель в жизни, но потом и испугалась того: как! Отвечать любовью совершенно постороннему человеку? Что скажет ее совесть?.. Что скажет князь… общество? Отказаться же от этой любви – значило опять обречь себя на скуку, на одиночество, а такая жизнь казалась княгине теперь больше невозможною, и она очень хорошо сознавала, что, оставаясь в Москве, не видеться с Миклаковым она будет не в состоянии. Чтобы спасти себя от этого соблазна, она решилась уехать в Петербург, к отцу. С этим намерением княгиня пробыла весь день и с этим же намерением приняла Миклакова; но его расстроенный вид, его печаль и отчаяние, когда она сказала ему свое решение, сильно поколебали ее решимость: она уже готова была сказать ему, что она, пожалуй, и не поедет, однако, произнести эти слова ей было невыносимо стыдно, и она сочла за лучшее промолчать.
Миклаков вскоре после того встал и, держа в руках шляпу, произнес:
– Итак, до свидания?
– До свидания… – проговорила княгиня.
– Зачем же я, безумец, говорю: до свидания? Надобно говорить откровеннее, – навсегда прощайте!
Княгиня и на это хотела сказать, что зачем же навсегда, что она вовсе не желает этого и что этого никогда быть даже не может, но ничего, однако, не сказала.
Миклаков еще некоторое время постоял перед ней, как бы ожидая услышать от княгини хоть одно слово в утешение, но она молчала, и Миклаков, раскланявшись, ушел. Княгине легче даже сделалось, когда она перестала его видеть… Она сейчас же ушла к себе в комнату и здесь, тщательно скрывая это от прислуги, начала потихоньку плакать…
