Те сейчас же бросились на Николя, и, как тот ни отбивался, они повергли его на пол и принялись его хлестать – кучер плетью, а капуцины четками.
– Боже мой! Боже мой! – стонала между тем Петицкая, ломая руки.
Перед ней стоял разбойник с поднятым кинжалом. Николя первоначально продолжал, ругаясь, отбиваться и старался высвободиться; наконец, начал орать во все горло и кричать:
– Караул!
– О, не кричите так!.. Вы меня совсем погубите! – упрашивала его Петицкая.
Николя начал уж восклицать:
– Умираю! Умираю!
– Ну, бросьте его! – разрешил, наконец, разбойник.
Капуцины поотпустили Николя, который мгновенно же поднялся на ноги и бросился бежать. В передней он едва успел схватить шубу и, держа ее в руках, вскочил в свою карету и велел, что есть духу, везти себя домой.
– Ну, теперь вас, madame, – обратился разбойник к Петицкой.
– Серж, умоляю тебя, я невинна! – взмолилась к нему она.
– Знаю я вас, как вы невинны! – воскликнул разбойник.
Здесь, впрочем, автор находит более удобным накинуть завесу на последовавшую затем грустную и возмутительную картину и воскликнуть только:
О, родина моя!
Когда смягчишься в нравах ты!
На другой день после описанного нами горестного события княгиня получила от Петицкой записку, которую та прислала к ней со своей горничной, очень безобразной из себя. Горничную эту г-жа Петицкая тоже считала весьма недалекою, но в сущности вряд ли это было так: горничная действительно имела рожу наподобие пряничной формы и при этом какой-то огромный, глупый нос, которым она вдобавок еще постоянно храпела и сопела; но в то же время она очень искусно успела уверить барыню, что во вчерашнем происшествии будто бы сама очень испугалась и поэтому ничего не слыхала, что происходило в спальне. В записке своей, написанной, по обыкновению, очень правильным французским языком, г-жа Петицкая умоляла княгиню приехать к ней, так как она очень больна и, что хуже всего, находится совершенно без денег; но идти и достать их где-нибудь у ней совершенно не хватает сил. Г-жа Петицкая не упускала ни одного случая, чтобы занять у княгини хоть маленькую сумму, которую она, разумеется, никогда и не возвращала. Добрая княгиня очень встревожилась этим известием и сама вышла к горничной.
– Что такое с твоей барыней? – спросила она.
– Оне нездоровы очень-с! – отвечала с храпом горничная и вместе с тем улыбаясь всем своим ртом.
– Но чем именно?
– Спинка, должно быть, болит-с! – произнесла горничная и вместе с тем, как бы не утерпев, фыркнула на всю комнату.
– Но чему же ты смеешься, моя милая? – спросила княгиня, несколько уже рассердившись на нее.
– Да я всегда такая-с! – отвечала горничная, втягивая в себя с храпом воздух: ей главным образом смешно было вспомнить, что именно болит у ее госпожи.
Сама княгиня не поехала к своей подруге, так как она ждала к себе Миклакова, но денег ей, конечно, сейчас же послала и, кроме того, отправила нарочного к Елпидифору Мартынычу с строгим приказанием, чтобы он сейчас же ехал и оказал помощь г-же Петицкой. Тот, конечно, не смел ослушаться и приехал к больной прежде даже, чем возвратилась ее горничная.
Дверь с крыльца в переднюю оставалась еще со вчерашнего вечера незапертою. Елпидифор Мартыныч вошел в нее, прошел потом залу, гостиную и затем очутился в спальне г-жи Петицкой. Та в это время лежала в постели и плакала.
– Это что, о чем такие слезы? – воскликнул Елпидифор Мартыныч.
Он видал Петицкую еще прежде того несколько раз у княгини.
– Ах, боже мой, Елпидифор Мартыныч! – воскликнула она, в свою очередь, стараясь поправить несколько свое неглиже.
– Я-с, я-с это – к-ха! – отвечал ей доктор, садясь около ее кровати. – Княгиня прислала меня к вам и велела мне непременна вас вылечить!
– Merci! – проговорила больная, почему-то вся вспыхнувши в лице.
– Что же у вас такое болит-с? – спрашивал Елпидифор Мартыныч, несколько наклоняясь к ней.
– Все болит! – отвечала Петицкая.
– Как все? Что-нибудь да не болит же ведь!.. – возразил Елпидифор Мартыныч.
– Все! – повторила г-жа Петицкая настойчиво.
Елпидифор Мартыныч поставлен был в большое недоумение; он взял ее руку и пощупал пульс.
– Пульс нервный только, – произнес он. – Видно, только раздражение нервное. Что вы, не рассердились ли на что-нибудь, не опечалились ли чем-нибудь, не испугались ли чего?
– Ах, я очень испугалась! – воскликнула Петицкая, как бы обрадовавшись последнему вопросу Иллионского. – Вообразите, я ехала на извозчике; он меня выпрокинул, платье и салоп мой за что-то зацепились в санях; лошадь между тем побежала и протащила меня по замерзшей улице!
– А, скверно это, скверно… Что же, переломов нет ли где в руке, в ноге?
– Переломов нет.
– Ушибы, значит, только?
– Да, ушибы.
– Г-м! – произнес глубокомысленно Елпидифор Мартыныч. – Посмотреть надобно-с, взглянуть! – присовокупил он.
– Ни за что на свете, ни за что! – воскликнула г-жа Петицкая.
– А вот это так предрассудок, совершенный предрассудок! – возразил ей Иллионский. – Стыдливость тут ни к чему-с не ведет.
– Ну, как вы там хотите, а я не могу.
– Все-таки примочку какую-нибудь прописать вам надобно.
