— Ну как, все готово? — спросил он у техников. Три пары глаз пристально смотрели на летчика. Обратился он ко всем, а отвечать должен один, старший команды, круглолицый и проворный Петро Семенович Глущенко. И говор у него быстрый, успевай только схватывать.
— Все шланги и трубопроводы присоединены, гайки на подмоторной раме зашплинтованы, — сам проверял, — водой и маслом заправили, горючим тоже…
— Постой, постой, Петро Семенович, — остановил его летчик, — не трещи как пулемет. Ты скажи: лететь можно? — и посмотрел на техника в упор, забыв на время о боковом ветре. Тот заерзал, будто с кочки хотел пересесть на ровное место.
— На аэродроме я бы его не выпустил… — мотнул техник головой на самолет.
— Это почему же?
— Мотор ведь не опробовали, тросик регулятора оборотов установили на глазок… А вдруг раскрутка винта будет?
— А ты еще раз проверь хорошенько на свой глазок, а чтобы раскрутки не было, полетишь со мной в фюзеляже. — Мосьпанов глянул на техника.
— Есть лететь с вами, товарищ старший лейтенант, — сказал Глущенко. — А как мы мотор перед взлетом прогревать будем?
Вопрос резонный.
В этот утренний час, когда немцы по заведенному распорядку завтракали, на переднем крае установилась тишина. Противник не стрелял, а наши тоже попусту боеприпасов не расходовали. Но стоит только запустить мотор да пока температуру воды доведешь до 80 градусов, как противник непременно начнет палить по самолету… И Мосьпанова осенила мысль: надо, чтобы заговорила наша артиллерия, тогда "под шумок" можно прогреть мотор. Разыскал какого-то артиллерийского начальника, изложил просьбу. Тот сказал:
— Хорошо, пошебаршим малость с запасных позиций, будто бы пристрелкой целей займемся. Только предупреди, когда начинать.
Мосьпанов вернулся к техникам:
— Ну как, Петро Семенович, тросик регулятора оборотов проверил?
— Проверил.
— Раскрутки не будет?
— Не должно…
— Вот и хорошо… Развернем самолет носом на тот бугорок, — показал летчик в сторону переднего края.
Налегли на хвост все разом, повернули штурмовик, как нужно, летчик полез в кабину. Глядь, а на сиденье парашюта-то нет. Севший вынужденно летчик, оказывается, его забрал, а Мосьпанов свой привезти не догадался. Техники заволновались:
— Вылет отложим?
— А парашют мне бы понадобился как подушка, чтобы сидеть не низко: все равно ведь на бреющем полечу, не прыгнешь.
Мосьпанов сложил свой видавший виды реглан пакетом, сунул в чашу сиденья, уселся, вытянул шею, но из-за капота мотора ориентира для взлета не видит: ростом летчик не вышел, сидит низко. И тут снова засверлила мысль: "Выдержать бы направление при боковом ветре…" Пришлось еще куртку техника под себя подложить. Теперь вроде бы нормально. Пристегнулся привязными ремнями к сиденью.
— Петро Семенович! — крикнул Мосьпанов. — Беги на батарею, пусть начинают!
— Так мне же лететь, я другого пошлю… — засуетился тот.
— Один полечу, зачем лишний груз…
Заработала наша артиллерия. Мосьпанов запустил мотор, начал прогревать. Вывел на максимальные обороты — раскрутки нет, за мотор спокоен. Одна только мысль: не развернуться бы на взлете и проскочить мимо блиндажа. Он спустил штурмовик с тормозов, взвихрилась увядшая зелень, которой был замаскирован самолет, и только облако пыли осталось позади.
Но то, чего он больше всего опасался, в один миг и произошло: только на разбеге поднял хвост, как самолет повело вправо.
Он теперь бежал прямо на блиндаж, а там — траншеи… Прерывать взлет поздно, штурмовик на виду у противника… Мосьпанов включил форсаж и у самого блиндажа хватил ручку на себя…
Гул двигателя замер где-то за линией фронта. И вскоре штурмовик низко пронесся над нашими войсками, качнув с крыла на крыло.
Вот об этом случае и вспомнил Мосьпанов, когда внушал мне на аэродроме у хутора Смелого:
— Выбрось из головы мысли о развороте на взлете! Будешь думать об этом обязательно развернет.
Я ему благодарен за это внушение: оно мне куда больше помогло, чем поднятый перед моим носом палец…
Во время отступления наших войск за Дон летом сорок второго года командиру третьей эскадрильи капитану Мосьпанову приходилось летать особенно много. Были дни, когда он по четыре, а то и по пять раз водил группы бить вражеские колонны. Возвращаясь с задания, передавал по радио на аэродром:
— Готовьте другого "коня", корм есть!
После приземления он сразу пересаживался в самолет с подвешенными бомбами и вел другую группу. Командиру полка говорил:
— Я знаю, где сейчас эта колонна, и лучше выведу группу, чем тот, кто там еще не был.
Пересадку ведущего с одного самолета на другой кто-то тогда назвал "конвейером Мосьпанова". Много он летал в те дни, а усталость вроде бы и не коснулась этого на вид физически не очень сильного человека. За ужином он еще и шутки отпускал:
— Начпрод уравниловкой занимается. Нет бы выписать четыре раза по сто, а он опять на донышке выставил…
